Читаем Конклав полностью

– Дайте мне мою сумку. Откроем вместе, потому что я не знаю, как, но что-то из одежды мне надо дать инженеру: он забыл свою сумку дома, – Веронелли предпочел не рассказывать служкам, что не знаком с содержанием своей сумки. Хотелось выглядеть непринужденным.

Из сумки для путешествий показались большие шерстяные трусы с бретельками, два белых махровых полотенца, одно поменьше, пара носков, щетка, сушилка для волос, тонизирующий крем и одеколон.

Непроницаемость обоих монсеньоров наводила на мысль – все ли, что нужно, есть в сумке и хватит ли, чтобы дать инженеру. Однако Назалли Рокка почувствовал смущение камерленга и с легкостью разрешил его сомнения:

– Мне достаточно будет небольшого полотенца, чтобы завернуться. Если еще найти резиновые тапки, тогда вообще все в порядке.

– Сейчас найдем.

– Не найдется ли у вас еще и купального халата, такого как у Его Высокопреосвященства? Было бы вообще идеально, – главный инженер разрешил себе сказать и это.

– Другого цвета. Кардиналам дали белые. Вот так, Ваше Высокопреосвященство. Когда войдете, можете халат снять и повесить на вешалку.

– Пожалуй, возьму одно из ваших полотенец, Ваше Высокопреосвященство, – добавил Назалли Рокка, – завернусь, когда сниму халат. Зависит, конечно, от температуры в сауне и от пара. Если мои люди сработали правильно, должно быть, тепла будет достаточно, чтобы снять халат.

– Они сработали замечательно, – подал голос один из монсеньоров, – кардиналы с Востока подтвердили, они-то разбираются, – температура идеальная.

– Ну что ж, пошли, а то уже поздно.

– Конечно, Ваше Высокопреосвященство.

Старый кардинал и главный инженер вышли из своих кабинок. Первым – Назалли Рокка, бедра которого уже были обернуты в полотенце сливового цвета, на ногах тапки.

Казалось, в помещении было вполне тепло; издалека тихо звучала музыка, органная музыка, же не раз слышанная, может быть Гендель, может быть его «Мессия»,[41] но возможно и что-то другое. Через десять минут открылась другая дверь и вышел Веронелли, укутанный в свой белый халат, на ногах такие же тапки, чуть большего размера.

– Послушайте, для благословения я приду, когда никого здесь не будет. Если не смогу при моей занятости в эти последние дни, придет монсеньор Аттаванти. Инженер, не холодно ли?

– Нет, мне хорошо, Ваше Высокопреосвященство.

– Покажите дорогу, монсеньоры.

– В эту сторону, пожалуйста.

Небольшая группа направилась в глубину зала, к крутящейся двери. Музыка, звучавшая за этой дверью, стала громче. Монсеньор из Уганды прошел первым, потом Назалли Рокка, за ним уже нерешительный камерленг.

Внутри было влажно и полутемно. Оно и лучше, тут же подумал кардинал, так их не узнают. Его сердце громко стучало, на секунду ему захотелось вернуться назад, он даже обернулся и взглянул на крутящуюся дверь. Но уже кто-то осторожненько коснулся его руки.

– И вы здесь, дорогой Владимиро?

Перед ним в распахнутом халате, едва держащемся на плечах, стоял маленький круглый человечек, едва различимый в тусклом свете. Из дверей, которые то открывались то закрывались, вырывался густой пар, закрывавший целиком присутствующих, и коснувшегося его руки человека невозможно было узнать, но Веронелли по голосу определил, это был Челсо Рабуити.

Все скрывалось в подозрительной полутьме, прикрытой еще и густым паром. Перед камерленгом лишь движущиеся белые тени, и только музыка звучит все громче и громче. Да, несомненно, это «Мессия» Генделя, самая прославленная часть – «Аллелуйя», кто-то прервал пасторальную симфонию, чтобы прозвучал только финал.

– Дорогой Владимиро, это для тебя; прошел слух, что ты будешь сегодня здесь, и…

Веронелли, успевший вспотеть, не знал, куда девать глаза. Начиная привыкать к полутьме, он обнаружил здесь многих членов конклава нагих, как Господь, какими Он их сотворил; по баритону узнал Сиро Феррацци, архиепископа из Болоньи.

Те, что носят здесь белые халаты, никак не напоминают ему, в этой похожей на сон атмосфере, ни самих себя, ни одеяний высокого достоинства, которые они носят днем. Размеры пурпурных одеяний готовились в соответствии с физическими данными кардиналов.

Жара спала. Пояс сполз, и халат свободно повис на плечах. Ему казалось, что на нем свинцовая позолоченная шапка – та же, что в «Божественной комедии», с ее ужасной температурой, изводившей лицемерных.

– Тебе нужно пройти туда, в финскую сауну, – пригласил его голос Рабуити.

– Назалли Рокка… Где он? – умоляюще спросил камерленг, чувствуя себя потерянным и неспособным ни на что без того, кто бы его вел; без человека, который своими метаморфозами проводил камерленга в этот корпус, где надо было раздеться и принимать пар: единственный свидетель, который в этот момент мог его успокоить и убрать подальше сомнения, что живет он сейчас в самом тревожном в своей жизни кошмаре.

– Ваше Высокопреосвященство, я здесь, позади вас. Вы меня не видите?

– Теперь да, теперь да! Боялся Вас потерять.