— И не забывай этого, — напомнил Лейф. — Покрутись тут и попробуй добыть мне эти отпечатки. А у меня есть работа.

Он смело подошел к сидящей на пеньке Алле и Даннто, стоящему рядом с женой.

— Госпожа Даннто пережила большое потрясение, — произнес Лейф. — Ей не следует продолжать охоту. Меня стрельба не слишком интересует, и, поскольку я ее врач, я отвезу ее к метатрону. Хотите поехать с нами, сандальфон? В принципе ваше присутствие не требуется, но...

Даннто явно не хотел расставаться с супругой, но после того, как врач перед дюжиной высоких чинов заметил, что идти не надо, уриэлит считал делом чести продолжить охоту. Собственно, на это Лейф и рассчитывал. Даннто побоялся бы признаться окружающим, что нападение выбило его из колеи.

Так что, как и предполагал Лейф, Даннто прорычал, что он единолично расправится с каждым гемманцем, таящимся в канадских лесах. Приятели добродушно кивали, похлопывали по плечу и дружно уступали ему право первого выстрела.

Но все же архиуриэлит с грустью смотрел вслед уходящей за Лейфом супруге. В последнюю минуту он неловко подошел к ней, чмокнул в щечку и пообещал, что принесет ей парочку голов. Алла вздрогнула и промолчала.

— Позаботьтесь о ней, доктор, — крикнул Даннто, когда машина поднялась в воздух.

— Абба, — ответил Лейф, — я буду заботиться о ней, как никогда в жизни.

Но морщины на лбу сандальфона от его ответа не разгладились.

ГЛАВА 19

Лейф проводил Аллу до ее комнаты, выставив смахивавшую пыль служанку. Та, конечно, донесет уззитам, но Лейфа это не волновало. Ламед на груди и профессия врача давали ему больше свободы, чем обычному гайке.

Алла затворила дверь и заперла на радиоключ.

— Мои дуэньи сообщат Даннто, что все в порядке, — сказала она.

Каждое ее движение, каждое слово точно проводили по щеке Лейфа нежными пальцами. У него перехватило дыхание, руки задрожали. В груди образовался тугой ком.

Алла подошла к секретеру у дальней стены. Нарочно или нечаянно, но бедра ее покачивались чуть более обычного. Лейф обратил на это внимание — он весь день заглядывался на нее. С той минуты, как она сказала, что хочет побыть одна, воздух вокруг нее насытился электричеством. Еще чуть-чуть — и грянет молния. Лейф боролся с давлением изнутри, подкатывающим к перехваченному горлу, готовым прорваться от неосторожного слова, от взгляда...

— Алла! — выдохнул он хрипло.

Она остановилась, полуобернувшись, замерла — полная грудь поднята вздохом. Взмах головы поднял волну в реке рыжих волос.

— Алла... должен ли я что-то говорить?

Она обернулась так стремительно, что едва не упала. В другое время Лейф усмехнулся бы. Но сейчас грянула молния, и он быстрыми шагами двинулся к ней через просторную комнату, раскинув руки, вперед, вперед, слыша только грохот крови в висках, зная, что его не остановит никакая сила в мире...

Изо всех сил сжимая Аллу в объятиях, Лейф едва слышал, как она кричит:

— Лейф, Лейф! Не позволяй больше Даннто касаться меня! Я люблю тебя! Только тебя!

Потом, много позже, кто-то постучал в дверь, тихо, как совесть. Алла вскочила с постели, бессознательно прикрываясь простыней; глаза ее казались кругами над алым овалом рта. Лейф приложил палец к губам, на цыпочках подошел к платяному шкафу, знаками приказал Алле ответить и вытащил пистолет.

Он вполне мог выйти из положения. Врач-ламедоносец имел право обследовать женщину в отсутствие иоаха. С другой стороны, лучше было бы не позволить никому понять, как долго они с Аллой провели наедине. Все зависело от того, кто именно стоял под дверью.

— Кто там? — окликнула Алла.

Ответил неразборчивый мужской голос. Алла повторила вопрос. Ответ все равно нельзя было понять, так что, накинув платье, Алла прошла в соседнюю комнату, к двери. Лейф неслышно последовал за ней. В этот раз ответ услыхали оба.

— Алла, пусти меня. Это Джек Кандельман.

Оба одновременно подняли брови. Лейф молча кивнул — «пусти его» — и вернулся в шкаф. Алла попросила уззита подождать, пока она ляжет, погасила свет и залезла под одеяло.

Лейф намеренно оставил дверцу шкафа полуоткрытой и теперь мог подглядывать в щель. В поле его зрения появился Кандельман, согнутый, точно переломанная посредине сухая ветка. Узкое лицо избороздили морщины. Он подошел к постели, нервно оглянулся и, к изумлению обоих зрителей, распростерся ниц.

— Алла! Алла! — простонал он. — Прости меня! Он потянулся к ней, и она шарахнулась.

— О чем вы? За что простить?

— Ты знаешь, за что, Алла, любимая. Не смейся надо мной. Я не могу выносить это. И не стану. Ты же знаешь, со мной шутки плохи. Ты знаешь.

— Вы с ума сошли? — Голос Аллы дрожал не меньше, чем голос уззита. — Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Отстраниться она не успела — Кандельман схватил ее за руку.