Читаем Кондратий Рус полностью

- Сын Кондратия Руса ранен шаманской стрелой. - Пера взял у Руса костяной наконечник и показал князю. - У шамана Лисни такие стрелы, ты знаешь. Сын Руса умрет.

Рус начал говорить. Золта понял его слова так: умрет сын, пусть умрет и обида.

- Янысь! - сказал князь, вставая. - Скажи, Пера: я верю хозяину большого гнезда, он друг, рума. - Князь отстегнул от широкого кожаного пояса кривой охотничий нож и протянул его гостю.

- Возьми, Рус!

Золта нащупал под шкурами длинный булгарский меч, вытащил его, кряхтя, поднялся и сказал Русу:

- Я стар, болезни едят мое тело. Этот меч тяжел для меня.

Рус принял его подарок, поклонился сначала князю, потом ему и вышел из юрты.

- Ось Емас улум! - попрощался Пера и пошел за ним.

Князь Юрган стоял над чувалом, бросал пахучий вереск на красные угли.

Орлай бегал туда-сюда по юрте и кричал, что великий Нуми-Торум хочет крови.

- Чужая рана не болит, - ворчал Золта. - Шаман Лисня хочет крови соседей, а не Нуми-Торум.

Золта сел, завернул в теплую шкуру больную ногу и стал думать. Рус спас его в месяц метелей и накормил мясом, он подарил Русу булгарский меч, крепкий и острый, как жало осы.

- Возьми мой меч, отец! - кричал Орлай. - Мы не воины! Мы старухи!

Князь Юрган подошел к сыну, положил на плечи ему руку.

- Тэхом, слушай! - сказал он. - Я, князь и старейшина рода, велю тебе: догони раба шамана Лисни и убей его! Я брошу голову раба на красный ковер и раздам богатства свои, по обычаю предков, у большого костра. Спеши, Орлай! Великая мать-земля Колтысь-ими не хочет крови соседей.

КОЛДУНЬЯ

Ивашка не умер. Прохор принес его из лесу на руках, положил на лавку в передний угол. Увидела Татьяна своего молодшенького без кровинки в лице, пала перед ним, как подрубленная и запричитала: "Охти мне да тошнехонько, охти мне да больнехонько! Уж как сяду я, многобедушка, к своему сыну молодшенькому, к соколику златокрылому, ко его телу ко блеклому, как повывою обидушку да повыскажу кручинушку! Как у меня, многобедушки, три полюшка кручинушки посеяно, три полюшка обидушки насажено. Знаю я, многобедушка, не пришла к тебе, рожано дитятко, не пришла бы к тебе холодная, кабы жили на родной сторонушке, по закону христианскому..."

Зашла в избу старая Окинь. Она принесла жив-траву, но Татьяна не подпустила ее к сыну.

- Загниет рана-то, - сказал матери Прохор.

Она заревела:

- Погубили нехристи молодшенького! Погубили!

Кондратий взял траву у старой Окинь, оттолкнул жену, развязал тряпицу на шее Ивашки и велел Усте промыть рану водой.

Прохор опоясался мечом, снял со стены большой лук и вышел из избы. День еще, солнышко светит, а все одно боязно. На Гридю какая надежда! Спит, поди, в елушках, неторопь.

Прохор спустился в лог, перебрел речку. Лошади лежали на траве, как неживые. Он прошел мимо, ни одна и башку не подняла - сморила жара лошадей. Вот и засека. Прохор негромко свистнул.

Из ельника выполз Гридя, приставил ему к брюху рогатину и заорал:

- Живота или смерти?

- Не балуй.

Гридя убрал рогатину и стал жаловаться, что замаяли его мухи и спасу от них нет.

- Пить-то принес? - спросил он Прохора.

- Принес.

В нагревшемся за день ельнике душно, жарко, зато шаманская тропа как на ладони - мышь пробежит, и ту увидишь.

- Слышь, Проша!

- Ну!

- Пошто мы от оштяков Юргана стерегемся?

- Ивашка к ним в кумирницу лазил.

- Вот дурья башка! Ушкуем его тятька прозвал. Ушкуй и есть, чистый разбойник! Спалят нас оштяки.

- Нишкни! Тятька идет!

Кондратий шагал не один, Пера был с ним. Они остановились за елушником, на шаманской тропе, и стали оглядываться. "Нас смекают", догадался Прохор и вылез к ним на тропу.

- Гридю домой посылай, - сказал Кондратий Прохору. - Тут он?

- Тутока, тятя! - отозвался Гридя, вылезая из елушника.

Увидев лохматого караульщика, босого, в тяжелой железной кольчуге, Пера засмеялся.

- Разобрало тебя, нехристя, - заругался Гридя. - Вырос больше сохатого и ржешь!

Кондратий отправил его домой и наказал - ворота держать на крепком запоре.

Ушел Гридя, ушли послы. Прохор остался один, поглядел на высокое еще солнце и полез в елушник. Лежал в теплом елушнике, думал, что до юргановых юрт версты полторы, будто и рядом, а сверни с шаманской тропы - ступишь шаг и погибнешь. Лес сырой, дремучий, лога крутые, глубокие. Старый Сюзь зовет это место урочищем лешего, Ворса-морта, по-ихнему. А тятька не взял ни меча, ни рогатины. Видно, Пера отговорил. Да и то сказать - в гости с мечом или рогатиной не ходят...

Морит от жары, глаза слипаются. Прохор кусал руку, чтобы не уснуть ненароком, тряс головой. Жарко, дремотно. Палит солнце, выжимает серу из елушника, к дождю такое тепло, к петровским грозам. От елушек шаманская тропа бежит саженей десять посреди берез. Прохор стал считать белоногих. Учил его счету тятька, еще на Устюжине, когда за великим князем жили. Много лет прошло, а Прохор не забыл. Посадил на землю удельный князь Юрий своего холопа Епишку. Набежали княжеские доводчики. Скот, кричат тятьке, твой, изба твоя, а земля по грамоте княжеская, он ей господарь и володетель...