Читаем Конь в малине полностью

Так себе хаза. Двухкомнатный коттеджик с крышей из крашеного железа, видавшая виды скрипучая мебель, кругом уныние и тоска. В окна виден недалекий лес. Земли – с носовой платок, даже теннисный корт не построишь. Оказалось, не ее собственность – арендует.

Дежурные приветствия, дежурные вопросы, дежурные благодарности.

Сама какая-то блеклая, хоть и подштукатурилась чуть-чуть. Волосы – неожиданно для меня – черные. Выяснилось, торчит от париков. Украшений – ноль.

Вывел ее на свет божий, усадил в машину. В город ехать не захотела. Отправились в кабак мотеля «Ольгино».

Разговор поначалу не клеился. Я-то, типа, разливался соловьем. Умею, понты есть. Она отвечала односложно, все больше «да» или «нет».

Халдей приволок шашлычок по-карски и бутылочку «Хванчкары».

Постепенно Савицкая оттаяла, разговорилась. Я кивал и выражал сочувствие по полной программе.

Уже больше полугода одна. Да и раньше замужней женщиной назвать трудно было. Почему – не сказала.

Я расспрашивать не стал. Почувствовал: тонко тут, чуть нажми, и протянувшаяся между нами ниточка порвется.

В смерти ребенка винит себя – не слишком соблюдала режим беременности. В мою клинику решила обратиться, потому что слышала о ней только хорошее.

Я вдруг начал чувствовать себя как последнее падло. Продолжал, типа, поддакивать, наукообразно объяснил, что генофонд сейчас ни к черту. Экологические просчеты предыдущих поколений, сами понимаете, Катя. И прочая дребедень в том же духе. Знай она, что я и есть тот самый экологический просчет, срать бы рядом не села. Но она даже не догадывалась. И потому кушала со мной мясо и пила вино (я лишь пригубливал, поскольку опять вызывать арендованного водилу не стоило). Пыталась смеяться, когда я хохмил, – из вежливости и благодарности ко мне. Потом вдруг замкнулась.

Я сразу встрепенулся.

– Не надо, – говорю, – Катя. Бог велел вам жить дальше. Будут у вас еще дети. (Язык, падло, не отсох!)

Она посмотрела большими печальными глазами и промолчала. Лишь вздохнула, так что едва свечи не задула…

Я понял, что пора прикрывать лавочку. Позвал халдея, рассчитался, пресек ее робкие попытки сунуть мне стольник. Потом в молчании довез до хазы, поблагодарил за приятно проведенный вечер.

– Спасибо и вам, Виталий Сергеевич! – сказала она в ответ. – Но, вы знаете, я не могу пригласить вас к себе.

Еще бы я не знал, едрена вошь, врач-гинеколог!

Изобразил легкое возмущение – типа, за кого вы меня принимаете, я не такой! – пообещал через пару дней позвонить и распрощался.

Она вошла в дом. А я сел в машину и укатил. Доехал до Тарховки, пошел в любимый лесок, где стоит семигранный болт – памятник творчеству братьев Стругацких. Бродил среди деревьев под звуки бренчащей неподалеку гитары и курил. На душе было, типа, насрано. Я знал, что она, заперев дверь, сорвала с головы свой брюнетистый парик и, бросившись на подушку туго перетянутой грудью, разрыдалась.

Я – не козел, братаны!

И потому, докурив третью или четвертую сигарету, вышел на шоссе, сел в машину и решил, что никогда Екатерине Евгеньевне Савицкой больше не позвоню.

7 августа

Утром я Альбине так и сказал. Типа – «Никогда, дорогая моя, я с Савицкой больше встречаться не буду!»

Дорогая смерила меня насмешливым взглядом и выдает:

– Что? Уже втюрился?

Вопросик, типа, зашибись!

– Кто, – говорю, – втюрился? В кого?

– Ты, – отвечает, – втюрился. В госпожу Савицкую. Втюрился, втрескался, влюбился… Какие еще глаголы есть?.. Эх, черт, – говорит, – рано я тебя к ней направила! Надо было подождать, пока у нее промеж ног все заживет. Дала бы она тебе в первый же вечер, вся бы твоя романтика разом улетела!

– Да причем здесь, – отвечаю, – романтика? Просто это как-то…

И нашел слово подходящее – «бесчеловечно».

– Ох-ох-ох! – говорит моя девочка. – Бесчеловечно?.. А малютку ее к богу отправить было человечно? А «рубашку» с другого малютки носить человечно?

Мне и брякнуть нечего.

А девочка моя гвоздит дальше.

– Ты, Виталенька, как мальчик, – говорит. – Купился на розовые сопельки. Тебе ж не такая нужна! Что ты с нею через год делать будешь? Она тебе родит и захочет, чтобы ты все время рядом сидел. А ты же привык мокрощелкам под юбки заглядывать!

Вот зараза!

– Ну а ты, – говорю, – чего захочешь?

– Да я-то, – отвечает, – может, того же захочу… Хотя я – не клуша-домоседка. Будут у нас деньги – тогда увидим, чего я захочу!.. А впрочем, – говорит, – смотри сам! Я ведь и другого гинеколога с клиникой могу найти!

Да, гляжу, понесло мою Альбину не на шутку. И как-то после всех ее слов ситуация по-другому смотрится. И вправду ведь эта Савицкая наверняка клуша.

Потерся я носом о пушистый Альбинин затылок, руки ей на плечи положил.

– Знаешь, – говорю, – я ведь, под какую юбку ни залезу, это я к тебе забрался. Это ты подо мной всякий раз, твои груди, твои бедра, твой живот…

Она задрожала всем телом, отстранилась резко.

– Знаю, – говорит. – Потому и люблю тебя, стервеца! Если бы ты хоть на мизинчик представлял, как мне-то тяжело!

8 августа

Помылся в баньке, погрел косточки. Заодно с Пашкой Раскатовым побазарил, пока Вадька опять телок осеменял.