Беспомощность в глазах сменилась раздражением. Однако Артамонова все еще считала меня потенциальным клиентом, поэтому голос остался ровным.

– Я ничем не могу вам помочь, сударь, если вы непременно хотите встретиться с главным. Но, повторяю, это вовсе не обязательно.

Мне стало ясно, что, находясь в личине клиента, я ничего от швабры не добьюсь. Пришлось покопаться в сумке, явить на свет божий одну из ламинированных картонок и прилепить к физиономии соответствующую мину.

– Дело в том, Наталья Петровна, – сказал я внушительно, – что я ввел вас в заблуждение. Меня сюда послала страховая компания. Начальство получило иск от одной из ваших пациенток. Мне поручено провести расследование. – Я сунул удостоверение под курносый нос Артамоновой. – Теперь вы понимаете, что мне нужно переговорить именно с главным врачом.

Раздражение собеседницы тут же переплавилось в обеспокоенность за репутацию родной клиники, а потом обратилось стремлением всячески поспешествовать.

– Видите ли, – Артамонова вновь глянула в удостоверение, – Максим Алексеевич… К сожалению, я и в этом случае ничем не могу вам помочь. Виталия Сергеевича в последний раз я видела в четверг. С тех пор он на работе не появлялся. И не звонил. Мы все очень обеспокоены…

– Почему? – быстро спросил я. – Разве у доктора Марголина были враги?

– Нет-нет! – Она испуганно замотала головой. – Конечно, в нашей клинике тоже бывают летальные исходы с роженицами или новорожденными, но…

– Иными словами доктору Марголину никто не угрожал.

Она кивнула, достала из стола пачку «Винстона», щелкнула зажигалкой, прикурила.

– Мне нужно разыскать его! – Я засунул удостоверение в нагрудный карман рубашки. – Расскажите о вашей последней с ним встрече. – Я достал из сумки блокнот и ручку.

Артамонова возвела рыбьи глаза к потолку, выпустила туда же струю дыма.

– Я видела его в четверг утром, при ежедневном обходе рожениц и родильниц. Виталий Сергеевич выглядел как всегда. Был приветлив и внимателен. После двух у него начался прием. Около трех ко мне пришла работающая с доктором сестра, сказала, что он уехал на срочный вызов и попросил меня принять оставшихся пациенток. Его просьба – для всех нас закон. Я приняла двух пациенток. И больше Виталия Сергеевича не видела. В субботу мы сообщили о его исчезновении в милицию.

Я сделал в блокноте несколько пометок и спросил:

– Как зовут медсестру Марголина? Можно с нею поговорить?

– Зовут ее Альбина Паутова. Я дам вам домашний адрес.

– А что, разве она не на работе? Болеет?

Артамонова осторожно пожала тощими плечами:

– Она здорова, просто написала в четверг заявление на отпуск. Заболела ее мать.

– В самом деле?

– Не знаю. – Швабра вновь пожала плечами и сморщила курносый носик. – Мы верим своему персоналу. Тем более… – Она раздавила в пепельнице недокуренную сигарету, пробежала пальцами по клавиатуре компьютера и задиктовала мне адрес и номер телефона.

Видеофона у медсестренки не было.

Записав, я спросил:

– А где живут пациентки, так и не попавшие в тот день на прием к самому Марголину.

Артамонова вскинула на меня потрясенные глаза:

– Вы решили с ними встретиться? Мне бы не хотелось, чтобы наших постоянных клиенток беспокоили… – Она сделала правой рукой неопределенный жест. – Сами понимаете!

– Понимаю, – сказал я. – Но ведь скандал со страховой компанией нанесет репутации вашего заведения еще больший вред.

Швабра задумалась. Я спокойно ждал, зная, что никуда ей не деться – из двух зол выбирают меньшее.

– Ну хорошо, – сказала наконец Артамонова и вновь опустила пальцы на клавиатуру. – Записывайте.

Через минуту нужные адреса оказались в моем блокноте.

– Спасибо большое! – Я встал. – Было очень приятно с вами познакомиться.

– Вы дадите знать, когда отыщете Виталия Сергеевича? – Артамонова пощипала свой носик большим и указательным пальцем левой руки, поднялась из-за стола и одернула белый халат.

Грудь ее от этого в главную женскую прелесть (на мой, конечно, вкус) не превратилась.

– Разумеется, дадим, – соврал я. – Сразу же позвоню.

Мы распрощались – она с немалым облегчением, а я с предчувствием, что нам еще не раз придется встретиться.

Когда я покидал территорию клиники, амбал-охранник помахал мне пятерней. Будто напутствовал во имя и во славу…

6

Свидетельницы жили неподалеку от клиники. Любовь Кочеткова, сорока лет, – тут же, в Ольгино, а Лариса Ерошевич, сорока двух, – в Лахте. Я решил начать с ближайшей.

Любовь Кочеткова оказалась тощей женщиной, отдаленно напоминавшей бы швабру-заместительницу, кабы не изящный греческий носик и лукавые зеленоватые глазки. Будь я в Нью-Йорке, я бы за такими глазками весь вечер бегал. А может, и два вечера… Впрочем, нет, не стал бы – доску и глазки не украсят, не люблю плоских, хоть убей!

Жила Кочеткова в небольшом коттедже, который в другом районе показался бы даже симпатичным. Но тут его со всех сторон окружали монументальные особняки о трех этажах, четырех башнях и десяти колоннах. И поневоле рождалась мысль о хижине дяди Тома.

Я представился хозяйке этой хижины, объяснил, чего хочу.