Читаем Компромат на президента полностью

– Яша Цирюльник пожаловал, – беззлобно пробасил Порфирьев и махнул рукой, давая знак, чтобы охрана открыла ворота.

«Мерседес» ловко припарковался между джипами. Из него выбрался невысокого роста коренастый мужчина пятидесяти лет, грустно улыбнулся Порфирьеву.

– Миша дома? – как-то очень уж по-домашнему поинтересовался он.

Порфирьев вместо ответа указал взглядом на окна спальни второго этажа. Яша Цирюльник был давним приятелем Хайновского, еще в советские времена, двадцати трех лет от роду, он «свинтил» на Запад по еврейской линии, сумел неплохо подняться. Его состояние, конечно, не шло ни в какое сравнение с сегодняшним состоянием Михаила Изидоровича, но зато нужными связями Цирюльник оброс. Он обладал удивительным даром располагать к себе людей. Каждому, с кем он говорил, казалось, что всю свою жизнь Цирюльник шел только к тому, чтобы перекинуться с ним парой ничего не значащих слов.

– Я сам поднимусь к нему, – Яков сокрушенно покачал головой.

Он шел по лестнице, ступая почти бесшумно, хотя специально и не старался, просто привык так передвигаться, толкнул плечом дверь в спальню, неодобрительно поцокал языком, разглядывая этикетку на оставленной у открытого бара бутылке. Хайновский похрапывал на кровати. Цирюльник присел рядом, тронул Хайновского за плечо. Олигарх, не просыпаясь, попытался отмахнуться.

– Мужчина, – требовательно произнес Цирюльник, – просыпайтесь. Проспите свою остановку, и на конечной вас заберет милиция.

Последние слова Хайновский выслушал уже с открытыми глазами.

– Не смешно, – тихо произнес он, оторвал голову от подушки и подал гостю теплую со сна руку.

Пожатие было вялым и почти безжизненным.

– Миша, Миша… Сколько раз я тебе говорил и в детстве, говорю и сейчас – не забирайся высоко, больно будет падать.

– Советы раздавать легко, – Хайновский приподнялся на локте и потер лоб ладонью.

– И самое странное, что даже хорошим советам никто не следует, – Цирюльник поводил ладонью перед глазами Михаила Изидоровича, словно проверял, жив ли тот.

– Вижу, что знаешь, – криво ухмыльнулся Хайновский, – сочувствовать мне не надо.

– Я не только знаю, но и с нужными людьми уже переговорил.

В глазах олигарха на мгновение зажегся огонек надежды, но тут же погас: если бы вести были утешительными, Яков не стал бы тянуть с ними.

– Не спешишь, значит, все плохо. Долго подготавливаются только к сообщению о смерти.

– Не знаю, что было в твоем портфельчике, и знать не хочу, Миша.

– Козырная карта там была, – вздохнул Хайновский.

– Меня моя покойная мама всегда учила: «Яша, не набирай больше, чем тебе надо. В гробу карманов не делают, деньги на тот свет с собой не унесешь».

– А еще твоя мама любила говорить, что если еврейский парень пьяница, то это большая беда, а если – дурак, то это уже национальная трагедия. Золотая была женщина. – Хайновский сел на кровати и помотал головой, прогоняя остатки сна.

– Теперь твоей козырной картой тебя и прихлопнут.

– Если приехал, чтобы сообщить это, то не стоило и дергаться.

Цирюльник мелко засмеялся, похлопал Хайновского по спине.

– Плохие новости, я с людьми переговорил: если что, Швейцария тебя русским выдаст. И теперь, как я понимаю, ты свои акции продать не сможешь. Вернее, их никто за настоящую цену не возьмет. Вот если бы ты в свое время не пожалел деньги в телеканал вложить или хотя бы стоящую газетку финансировал, из тебя бы мигом борца за свободу слова слепили. Сидел бы в Швейцарии или в Британии, фиги бы Кремлю через границы показывал бы. А так тебе в Москве договариваться надо, лучше сам все и отдай. На свободе зато останешься.

– Выпьешь? – Хайновский замер у бара.

– Нет. И тебе не советую.

– Я еще повоюю.

– Отвоевался. Хотя… Месяца полтора тебя еще не тронут, побоятся крупных инвесторов спугнуть. Пока не подпишут новый контракт по строительству нефтепровода, никто не дернется.

– Это точно? – обернулся Михаил Изидорович.

– Точнее не бывает.

Хайновский глядел на приятеля, которого не видел вот уже полгода. Яша совсем не изменился, такой же, как и прежде, улыбчивый, довольный жизнью.

– Хорошо выглядишь, – вынужден был констатировать Михаил Изидорович.

– Не жалуюсь. Нервы у меня в порядке, если и случаются неприятности, то лишь из-за таких, как ты.

Прозвучало это обидно, но справедливо.

– Твоя беда в том, что ты неправильно живешь, – усмехнулся Цирюльник, – хапаешь все, что только идет в руки, боишься упустить хоть копейку. Тебя поздно учить, жизнь свою ты уже сделал. Я же с самого начала, как только большие деньги в руки пошли, понял другое. Поначалу обидно было, но время доказало, что я прав. Заработал я свои первые десять тысяч рублей еще при Советах. Бандюганам пришлось отстегнуть, чиновникам взятки раздать, милиции. И осталось у меня две с половиной тысячи. Плакать хотелось. А потом я подумал – чего плакать? Две с половиной тысячи остались, не в убыток себе сработал. Так потом и жил, не жалел с деньгами расставаться, если по-другому не выходило.

Хайновский вздохнул:

– Не умею я так.