Наиболее дерзкую атаку на принципы и программу марксизма предпринял Эдуард Бернштейн, светило немецкой социал-демократии и основатель социалистического «реформизма». Бернштейн многие годы провел в Англии, где вступил в контакт с фабианцами. В конце 1890-х годов он призвал социал-демократов приспособить свою теорию, а также программу к тому факту, что капитализм вовсе не собирается рушиться, а трудящиеся вовсе не погружаются в нищету. Он по-прежнему верил в социализм, но, подобно Жоресу, ждал его как следствия мирного политического и экономического развития в рамках капитализма. Он предвидел нечто вроде конвергенции капитализма и социализма, причем последний должен был вырасти из первого.

Германская социал-демократическая партия, крупнейшая и наиболее влиятельная в Европе, отвергла ревизионистские теории Бернштейна и продолжала держаться революционной Эрфуртской программы. Практически, однако, она делала именно то, что отстаивал Бернштейн, — все внимание уделяла профсоюзному движению и парламентским выборам. (От марксизма эта партия формально отказалась только в 1959 году.)

Так европейский социализм в пору своего расцвета, за четверть века до первой мировой войны фактически, если и не всегда теоретически, отступил от насильственной революции и встал на путь мирных реформ. Но он упорно держался веры в международную солидарность трудящихся. Второй Интернационал исходил из того, что рабочие всех стран — братья, и что их высший долг состоит в предотвращении войн, которые стремится развязать капитализм. Эта тема часто поднималась на дискуссиях во время конгрессов Интернационала. Выдвигались разные предложения, направленные на предотвращение войны, а также о действиях в том случае, если она все-таки вспыхнет. Принятая на Штутгартском конгрессе 1907 года резолюция (в составлении которой участвовали В. Ленин и Л. Мартов), призывала в случае войны «поднять массы и тем самым ускорить падение власти капиталистов» — иными словами, превратить войну между странами в гражданскую войну между классами. На очередном конгрессе, состоявшемся в 1910 году, делегаты единодушно одобрили резолюцию, требовавшую от парламентариев-социалистов голосовать против военных кредитов.

Увы, социалисты и их Интернационал оказались бессильны предотвратить разразившуюся летом 1914 года общеевропейскую войну. Разговоры о всеобщей забастовке ни к чему не привели. Но что еще хуже, и немецкие социал-демократы, и французские социалисты вопреки своим торжественным клятвам проголосовали за военные кредиты, тем самым окончательно дискредитировав саму идею международной солидарности рабочих. Национальная лояльность оказалась выше классовой, и этот факт не прошел мимо честолюбивых демагогов типа Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера, пришедших к власти после войны на платформах, сливших воедино социализм и национализм.

Неспособность Второго Интернационала выполнить свои антивоенные обещания предопределила его судьбу. Социалистические партии пережили войну, но во все большей степени они отождествлялись со своими странами.

Дело социалистического интернационализма переместилось из Западной Европы сначала в Россию, а затем и в другие, далекие от Запада, страны.

II

Ленинизм

Начиная с 1709 года, когда Петр Великий разбил шведов под Полтавой и положил конец их гегемонии в Балтийском регионе, Россия считалась и сама себя считала великой державой и как таковая требовала себе место в европейском сообществе.

Это требование было оправдано, но лишь до некоторой степени. Санкт-Петербург, столица России, построенный по образцу Амстердама, действительно был западным городом, и русская элита, говорившая по-французски, чувствовала себя на Западе, как дома. Русская литература, музыка, искусство и наука, появившиеся в девятнадцатом и начале двадцатого века, находились на уровне европейской культуры и в некоторых отношениях шли даже впереди, и это усиливало общее впечатление.

Но высокая культура была достоянием лишь узкого слоя российского общества — знати, интеллигенции и высшей бюрократии. Целых три четверти населения империи составляли крестьяне, которые в подавляющем большинстве жили в своем собственном мире, никак не затронутом западной цивилизацией. У них не было общего языка с образованными людьми, на которых они смотрели как на иностранцев. Большинство крестьян России не были фермерами, обрабатывающими собственные земельные наделы; они были членами сельских общин, владевших землей сообща и периодически перераспределявших ее в соответствии с изменением размеров каждой крестьянской семьи. В представлении крестьян, земля была не товаром, а источником существования, и право на нее имели лишь те, кто ее обрабатывал.