Никогда не знаешь, как далеко твой враг, защищенный толщей воды и стальными обшивками, тысячами артиллерийских орудий, адскими технологиями, которые наши поэты могут только вообразить, или, может, он где-то рядом, его сердце наполнено куражом британской либеральной мысли и страхом, в точности как и наше.

Некоторые считают, что подводные лодки по-настоящему не сражаются.

Чушь! Чушь собачья! Небывалая чушь! У нас есть своя траншея. Только она жидкая. И мы ее пройдем, позволив себе непозволенное, как гласит девиз, начертанный на капитанском мостике этой подводной лодки по имени «Каппеллини». Добротное судно, я велел оковать форштевень сталью, потому что, не приведи господь, в современной войне может понадобиться действовать дедовскими методами и идти на таран.

Матроса-электрика Карeдду я на борт не взял. Не понравился цвет его кожи. «Я здоровый и крепкий», – уверял он меня. Я отправил его к военному доктору.

Сейчас мы готовы позволить себе непозволенное.

Но мы беззащитны.

3. Анна

Возьми хотя бы этот ветер: я знаю, куда он гонит наших морячков, отбывающих в плавание: он их гонит на верную смерть. Я-то слыхала, что говорят армейские врачи: если война будет короткой, вернется только одна из пяти подводных лодок, а если затянется – одна из десяти. И ни одной, если продлится долго. Парни эти обречены на смерть, но ты погляди – смеются, наяривают и поют: «Хочу тебя хоть на часок». Те же слова шептал мне сегодня ночью Джиджи`но: я жизнь отдам за час с тобой, моя ненаглядная Анна, в чреве нашего «Каппеллини», на дне морском. Хоть часик в день, шептал он мне, а в остальные двадцать три я буду тверже кремня. Джиджино ведь повар, он как кормящая мать для своих сослуживцев, и тоже погибнет в тот час, когда их кормит. Я вся до сих пор в его сперме, но мне не противно. Он сорвался и убежал, поцеловав меня в последний раз, потому что сильно опаздывал; на плечах тяжеленный ранец с привязанной к нему мандолиной, улыбается от счастья, которое я ему подарила; умчался как на пожар, полуголый, а я даже не подумала зайти в ванну и смыть с себя его семя.

Наоборот, я встала, напялила на себя свою форму, прямо на голое тело, без трусиков, чулок, комбинации, без косынки, прикрывающей волосы, без пальто на этом собачьем холоде, в одной серой форме сестры милосердия на голое тело с потоками его спермы я выскочила и пошла вслед за ним. Он меня не видел, перебрасывался шутками с ожидавшими его товарищами, слушал командира, про которого говорил, что тот колдун и волшебник. Я пошла за ним, но на расстоянии, уже светало, ветер носил по воздуху всякую дрянь, из казарм выскакивали последние опоздавшие, расхристанные в точности как Джиджино, и вступали в хор, в котором пел даже командир-чародей. «Хочу тебя хоть на часок». Все в один голос. Были там еще две девушки, две сестры милосердия, как я, Анджелина и Нунция, которые подарили счастье и улыбки двум другим морякам, отправлявшимся на погибель. Только мы, три медсестры, дарим счастье и улыбки этим парням, только мы не в силах им отказать. Привет-привет, мы даже поздоровались, но каждая из нас была занята своими мыслями, хотя они у нас похожие, голову даю на отрез, но они наши, и мы молча обдумывали их, без косынок, стягивающих волосы, которые ветер треплет как бешеный, в то время как мы мысленно в последний раз ласкаем парней. Этих парней, уходящих на войну, худущих, взвинченных, с кипящей в жилах кровью. Я прекрасно знаю, что нельзя всякий раз уступать, но отказать я им, ей-богу, не в силах. Особенно с тех пор, как переехала из Неаполя в Специю, здешним морякам я даю с пребольшим удовольствием. Я знаю, мать моя считает, что я жертва, а дядя Феличе говорит, что я блудливая кошка, но их здесь нет, и какое мне дело до того, что они думают. Я знаю, а они – нет, ни сном ни духом не ведают.