Читаем Кома полностью

– Да. А кого бы не устроило? Про тебя вообще ни один гэбист не поинтересовался, хотя могут: ты в той квартире засветился качественно, мне это ещё в прошлую нашу беседу не понравилось. Знаешь что, – он неожиданно вскинулся, будто дошёл до чего-то. – А иди-ка ты сдаваться в ГБ, – которое ФСБ! Они тебя примут как родного! Глядишь, и помогут чем.

– Незачем мне идти, – покачал головой Николай. – Всё, о чём я думал, оказалось пустышкой. Дашу не нашли. Больные умирают так же, как и раньше, делаю я что-то, или не делаю. Плюс на мне ещё висит нанесение тяжких телесных двоим несовершеннолетним, наверняка чистым и невинным по биографии, как снег Гималаев. При желании, на меня можно навесить и всё остальное. И даже если нет – меня выпрут с кафедры с треском за одно подозрение. За один только факт того, что я вынес проблему за плоскость медицины, которая, как известно, omnium artium noblissima est, и упомянул всуе имена великих, и ей-богу, от души мной уважаемых докторов. Но ты как-то сдвинул тему… С другого же начал.

Николай вдруг поймал себя на том, что незаметно перешёл с Яковом на «ты». Он был здорово младше, и, наверное, сделал это зря, но извиняться теперь было поздно.

– За мной что, ФСБ ходит? А зачем? И вторые кто?

– Если бы за тобой ходило ФСБ, парень, – вторых бы не было. Чекисты ухватили бы их за шкирятник и поволокли бы к себе, задавать забавные вопросы. Есть ещё предположения?

– Есть. Но они совсем уж мрачные.

– Излагай.

Яков сделал рукой такой жест, будто вворачивал пробку в бутылку. Николай не успел перевести взгляд, и, посмотрев на свою кисть сам, внук дедовского друга усмехнулся.

– Чечены. Но это паранойя. Фигня это. Мне, как вернулся, один такой в каждом азербайджанце на рынке мерещился. Покупаю хурму, а сам шевелю ножик в кармане. 4 сантиметра лезвие, ни один блюститель не прикопается. Но сталь отличная. И чего я его носить перестал?

– Ноги надёжнее, – заметил Яков, и Николай закивал, – настолько его замечание было точным. Главное в рукопашном бою с вооруженным ножом человеком, как и в бою штыковом – это не отнять нож, не выбить его, не завалить противника каким-нибудь хитрым приёмом. Главное – без всяких исключений, для любого, – это в первую очередь уйти с траектории движения чужого ножа или штыка. В том числе и ногами, когда такая возможность есть.

– Хотели бы убить, убили бы, – сказал он вслух. – Никто бы не стал за мной ходить. Да и не представляю я никакой ценности. А тех, кто мог думать иначе, в живых уже не осталось никого.

Он подумал и всё-таки добавил: «Я надеюсь».

– Тебе нужно переводить стрелки, Коля, – сказал Яков после долгой, в минуту или полторы, паузы. – Причём срочно и радикально. Я не знаю кому и зачем это нужно, но кто-то принял тебя за крайнего в каких-то собственных неприятностях. Почему, по какой причине – это тебе виднее, я этого даже касаться не хочу. Но тебя, парень, завалят той самой недрожащей рукой, – просто чтобы снять хотя бы тень проблемы. Когда дело доходит до подобных масштабов – трупы кладут с пулемётной скоростью. Раньше, 10 лет назад, это делали на улицах. Сейчас – тихо и интеллигентно, с реверансами и креативностью.

– Как у нас, – не удержался и вставил внимательно слушающий Николай.

– Во-во. Не хочешь в ФСБ идти – дело твоё. Я уговаривать тебя не стану, мне жить легче будет. Если они сами на тебя выйдут – флаг им в руки, под большие барабаны, но до этого тебе ещё дожить нужно. А пока – переводи стрелки. Сделаешь это качественно и быстро – имеешь шанс попасть во «вторую очередь» зачистки лишних концов, какие бы причины её не вызывали. Нет – тебе конец. Повторяю, я ничего не понимаю в деталях происходящего, – и не хочу понимать, упаси меня Бог. Всё это твоё дело. Но ауру этой заварухи я вижу намётанным взглядом: это кровь и дерьмо. Крови больше, но дерьма тоже хватает. Можно вляпаться. Можно сдохнуть, и никто, кроме родных папы-мамы не заплачет, и не надейся. Можно соскочить. Если успеешь.

– Я не хочу… переводить стрелки. На кого? Деда Лёшу пришли резать только потому, что ловили меня, – это если он ничего не перепутал. Но если он прав – то никакие попытки отмазаться уже не помогут. Зачем, почему, – я не понимаю точно так же, как и раньше, но… Но если я буду слишком громко кричать на каждом углу, что я ни в чём не виноват, а это всё проклятые немецкие шпионы, то меня отловят, вколют аминазин с галоперидолом – и я буду тихо смотреть мультики в клинике Скворцова-Степанова в окружении всех трёх Наполеонов: императора, коньяка, и пирожного… Это тоже риск, и кто его знает, какой хуже. Никто, ни один человек в этом городе не понимает происходящего до конца. Я – потому, что вообще вижу максимум треть этого самого происходящего. Кто за мной ходит, зачем? А они – потому что делают это. Тратят силы и нервы на меня. Людей, – на деда, пусть это и экспромт. Устал я…