Читаем Кома полностью

Он начал стягивать рубашку прямо тут, не собираясь мамы стесняться, но вовремя вспомнил о не до конца ещё зажившей полосе пореза на боку, и, поведя сведёнными плечами, поднялся. Ему хотелось спать, и оставалось до этого недолго, что вызывало предвкушение. Всего-то зубы почистить, душ принять, да покопаться в заваленных разнообразным барахлом ящиках своего стола, – найти пару необходимых вещей. Это было несложно, потому что то, что нужно сделать чтобы прожить без приключений ещё хотя бы пару дней, пока не разрешится ситуация с Соней, он продумывал всю дорогу домой – времени на это оказалось вполне достаточно. В который раз в жизни для приведения собственных возможных реакций в уже осознаваемые понятия отлично подошла терминология из статей по физиологии поведения, которые он переводил. Он был человеком, а не крысой и не мышью, но это никакой роли не играло. Все лабораторные тесты собственно и рассчитаны на то, чтобы моделировать функции памяти и поведение человека, – тем более, что все мы в глубине души звери. «Двойное избегание» и «Большая и малая награды, с затруднением для получения большой» – забавные такие тесты на обучаемость и импульсивность. В первом случае крысе дают возможность свободно выбрать то из двух зол, которое ей легче переносить, – скажем, сидеть в той части лабиринта, которая освещена яркой лампой (что крысы не любят), или в затенённой. При этом крыса будет в курсе, что во втором случае хитро прищуренный лаборант щёлкнет ей по носу. Ну, а название второго говорит само за себя: проделав какое-то несложное действие, крыска может сразу получить маленькое поощрение, но если захочет, – может, понапрягавшись и сделав что-то серьёзное, получить сразу кучу еды. Вот и выбирай, что тебе нравится, – скажем, тихонько собрать чемодан и поехать куда-то далеко, где всегда нужны врачи или хотя бы бетонщики? Как вариант – остаться на том же месте, но сидеть тихо, делать вид, что всё окружающее тебя не касается, а что касается – так это попить пива, посмотреть телевизор, или даже полюбоваться каким-нибудь искусством, если ни первое, ни второе не нравится. Как луговая собачка, вдохновенно раскладывающая у норки икебану из сухих листиков и прутиков, пока по соседству кого-то не слишком громко грызут. И как другой вариант – рискнуть.

Уставившись на висящий на стене блеклый чёрно-белый портрет деда в ещё узких, старого образца погонах офицера медслужбы ВМФ, Николай вздохнул. Жить ему, конечно, хотелось, причём достаточно сильно. Чудом выкрутившись из почти безнадёжной, в общем-то, ситуации в прошлый раз, полтора с лишним года назад, он здорово изменился. Начал понимать родителей. Начал придавать меньше значения тем проблемам, которые не были связаны с настоящим человеческим горем: вроде случайно потерянных денег или того, что его кто-то там попытался обидеть или обмануть. Максимум, что он от такого переживал – неловкость. Он начал испытывать удовольствие от мелочей, вроде элегантности и законченности формы жёлудя, забившегося в щель под батарею чуть ли не с детства, и теперь вытащенного оттуда трубой пылесоса. Смешно сказать, но одним из наиболее красивых переживаний года у него было – не знакомство с удивительно красивой брюнеткой из сборной Политехнического на последнем ориентаторском «Кубке Белых Ночей», а то, как потрясающе выглядела расцветка листьев черноплодной рябины ранней осенью на родительской даче, когда погода уже зябкая, а ветер ещё тёплый, и гладит щёку, как вытертая фланельная подкладка штормовки. Это было, наверное, даже не по-мужски, и в то же время было так глубоко и сильно, что стесняться подобного он не собирался, – просто жил.

Иногда Николаю казалось, что в какой-то мере он живёт в долг, – в том числе и за своих погибших ребят. Ну что, пришла пора долг отдавать?

Включив пискнувший компьютер, он набрал несложный пароль и залез внутрь. Подумав, скопировал файл неоконченного перевода в папку документов, помеченную именем отца, а затем начал копаться в собственных файлах. Стёр три десятка рисунков Луиса Ройо, которые могли бы не понравиться родителям, – с вооруженными иззубренными секирами девушками в окровавленных доспехах, стоящими над телами поверженных монстров или нежно обнимающих дружественных. Стёр старые, сохранённые текстом письма от немногих друзей и нескольких давно ушедших из его жизни по своим делам подруг. Это было личное. Стирать было жалко, но заставить себя это сделать проблем всё же не составило. Неприятно, если кому-то придет в голову прочитать обрывки его старых разговоров, – пусть даже просто для себя. Несколько писем он перечитал сам, – просто потому, что это тоже было удовольствие. Ностальгическое, тихое. Как осень.