Читаем Колыма полностью

– Этот напиток представляет собой экстракт сосновых игл, настоянный на розовой воде. Он богат витаминами и поможет вам сохранить здоровье. Здоровый человек – хороший работник. Здесь вы будете вести более продуктивную жизнь, чем за пределами лагеря. Моя работа заключается в том, чтобы помочь вам стать полезными членами общества. При этом я и сам начну приносить больше пользы. От вашего благополучия зависит и мое. Вы становитесь лучше, и я вместе с вами.

Лев не пошевелился и не двинулся с места, по-прежнему вытянув руку перед собой. Налетевший ветер подхватил лепестки и сдул их на землю. Он наклонился, чтобы поднять их. Выпрямившись, он увидел перед собой заключенного с отваром хвойных игл. Лев взял у него маленькую жестяную кружку, и пальцы их на секунду соприкоснулись. Еще какой-то миг они непонимающе смотрели друг на друга, а потом в глазах обоих вспыхнуло узнавание.

Тот же день

Глаза Лазаря казались огромными, похожими на черные каменные луны, подсвеченные изнутри кровавым сиянием солнца. Он сильно исхудал и превратился в тень себя прежнего – черты осунувшегося лица заострились, кожа туго натянулась на скулах, за исключением левой стороны лица, где челюсть и щека ввалились внутрь, словно были сделаны из воска, а потом расплавились на сильном огне. Поначалу Лев решил, что Лазарь перенес инсульт, но потом вспомнил ночь ареста и непроизвольно сжал кулак – тот самый, которым бил Лазаря по лицу до тех пор, пока его скула не превратилась в мелкое крошево. Вообще-то, семь лет – достаточно долгий срок для того, чтобы зажила любая рана. Но на Лубянке Лазарь наверняка не получил никакого лечения, а следователи могли даже использовать его увечье в своих целях, нажимая на сломанную кость, если его ответы их не устраивали. Да и в лагерях его лишь подлечили кое-как – сама мысль о восстановительной пластической операции казалась нелепой и смехотворной. Однако тот импульсивный, бессмысленный акт насилия, о котором Лев забыл, едва только у него зажили сбитые костяшки пальцев, обрел бессмертие в изуродованных чертах лица священника.

Лазарь не подал виду, что узнал своего мучителя, разве что замер на мгновение, когда глаза их встретились. Лицо его оставалось непроницаемым, а левая сторона кривилась в застывшей навеки гримасе. Не говоря ни слова, он двинулся вдоль строя заключенных, наливая хвойный отвар в жестяные кружки и не оглядываясь, словно ничего не случилось, и они вновь превратились в незнакомцев.

Лев судорожно сжал в руке свою кружку, не двигаясь с места. Густой и вязкий сироп медленно колыхался в такт мелкой дрожи, сотрясавшей его пальцы. Сейчас он не мог думать ни о чем. Из прострации его вывел голос начальника лагеря, который добродушно воскликнул:

– Эй, вы! Друг! Садовник! Пейте! Это придаст вам сил!

Лев поднес кружку к губам и опрокинул густую черную жидкость в горло. Она потекла по пищеводу медленно, как смола, и его едва не вырвало. Он крепко зажмурился, стараясь проглотить ее.

Открыв глаза, он увидел, что Лазарь уже покончил со своими обязанностями и теперь возвращается к баракам, шагая размеренно и неспешно. Проходя мимо, он даже не взглянул на Льва, не выказывая ни малейших признаков волнения. Начальник лагеря Синявский продолжал разглагольствовать еще некоторое время, но Лев уже не слушал его. Зажав в потной ладони фиолетовые лепестки, он раздавил их в порошок. Заключенный, стоявший справа от него, прошипел:

– Будь внимательнее! Мы уже идем!

Начальник лагеря закончил речь. Представление завершилось, и вновь прибывших погнали, словно стадо, из административной в жилую зону. Лев шагал в самом хвосте колонны. Солнце скрылось за горизонтом, и на тундру обрушилась ночь. На макушках сторожевых вышек замерцали огоньки, но лучи мощных прожекторов не шарили по земле. Если не считать тусклого света, сочившегося из окон бараков, зона погрузилась в полную темноту.

Они прошли сквозь второе проволочное заграждение. Охранники остались на границе между двумя зонами, держа автоматы наизготовку и подгоняя зэков к баракам. Ночью в зону не рисковал войти ни один офицер – это было слишком опасно. Любой заключенный мог легко раскроить ему череп и раствориться в темноте, так что они охраняли только периметр, не выпуская заключенных наружу и предоставив их собственной судьбе.

Лев вошел в барак последним – в барак Лазаря. Ему придется встретиться со священником одному, без Тимура. Он постарается воззвать к голосу его разума, ведь, в конце концов, Лазарь был священником – и он выслушает его исповедь. Лев изменился. Вот уже три года он пытается исправить зло, которое причинил. Подобно приговоренному к смерти, поднимающемуся на эшафот, он на негнущихся ногах вскарабкался по ступенькам и толкнул дверь барака. За ней его ждал тяжелый запах пота множества немытых тел и искаженные ненавистью лица.

Тот же день