Наталья Борисовна приоткрыла дверь и увидела, как Ненила большими своими толстыми руками обнимает голову её сына, как клонится его головка, смежаются глазки... Вот и уснул... верить — не верить в колдовство Ненилы? Однако всегда после неё мальчик спал тихо, и не было на другой день приступа...

Только и тут беда подстерегала Наталью Борисовну: скоро брат приказал отправить знахарку в дальнюю мызу. Отчего? То ли, пока Варвара Алексеевна была на богомолье, видели, как из спальни графа выскочила красная, растрёпанная Ненила. То ли кто-то донёс графу, что Ненила ведьма, что сама рассказывала, будто летала ночью на шестёрке чёрных коней, а кучера все были в белых саванах... Видели, как считала она звёзды на небе, собирала росу на траве, а на Иванов день огненный столб из флигеля поднялся, поднялся тот столб и рассыпался, а сарай сгорел.

Поверил ли Пётр Борисович сим россказням или просто надоела ему Ненила, только однажды вызвал секретаря и отчитал ему такие слова: «Девку Ненилу, которая имеется в доме, в которые ни на есть мызы выслать, только бы в петербургских домах оная девка не была...»

IV

Перед Великим постом отправилась княгиня Долгорукая в Новгород поглядеть, как строят церковь, которую дала она обет возвести в память своего мужа, в честь Рождества Христова. Довольна была: всё ладно шло, осталось только внутренность расписать.

А как вернулась — снова тоска её обуяла. Был вроде у неё теперь свой дом, казалось, к лучшему всё. Долгоруковские имения когда-то отобрали, передали в чужие руки, Горенки отошли к Разумовскому, а теперь указом Елизаветы кое-что возвращено обратно. Да только вещи все обветшали, пришли в негодность: позолота с кресел опала, обивка в заплатах, ковры потёрты, жирандоли поломаны... Княгине это ни к чему, но сын её старший вошёл в возраст, хотел он быть богатым, а тут и рамы-то для отцовского портрета не сыщешь стоящей.

Наталья Борисовна, сев у туалетного столика, подаренного ей братом, перебирала ножички, шпильки, перламутры в крохотных ящичках, думая в те минуты и о новом приглашении государыни, и о каменщиках, и о шереметевском доме, полном семейного счастья. Не выходило из головы и вчерашнее происшествие. Отпустила она слуг из дому, оставив одного, сама ушла в гостиный двор, а вернувшись, не могла достучаться: лакей напился пьян и спал, развалившись, в её комнате. Она была в отчаянии, сама стащила с него, сонного, туфли, ухватила за ливрею, которая под руками её стала рваться. Утром с он каялся, просил прощения, плакал и обещал более не пить, но верить ли?.. Отчего-то это её особенно раздосадовало и привело в ещё большую печаль. Не уходила и дума о старшем сыне, рос он весь в долгоруковскую породу — смел, находчив, горяч, но и надменен, высокомерен, и как с него сбить барскую спесь — не ведала...

А тут ещё одна история — с Обольяновым, соседом их, помещиком. Варвара, добрая душа, задумала сватать за него. Сперва всё про Головнина говорила:

   — Умница-разумница Натальюшка, да ты ж молодая совсем, как будешь двух сыновей растить? Выходи за Головнина!.. Он и умом и ростом тебе под стать... На себя-то погляди — статная, ладная, губки бантиком, носик долгонькой, шереметевский, а бровки — как нарисованные...

Летом в кусковском доме стал появляться этот Обольянов. Был он отставной майор, служил ещё при фельдмаршале, не раз наведывался к Шереметевым при Петре II. Как-то явился чуть не со слезами: написал на него кто-то жалобу, дескать, «нетчик» он, отрока своего Феоктиста не отдал в солдаты. («Нетчиками» называли тех, кто без причины укрывал своих сыновей от воинской службы). Но у Обольянова сын больной, тщедушный, служить не мог, и кто-то (кто хотел завладеть его имением) написал на него донос. Шереметев отказал ему в ходатайстве, не захотел лишний раз обращаться к государю, а Наталья, услыхавшая тот разговор, взялась передать челобитную через князя Долгорукого. Дело выгорело, и Обольянов благодарен был безмерно. Однако на том дело не кончилось, через год явился он с таковой речью:

   — Отдал недоросля своего по артиллерийской части, учиться стал он с прилежанием, вести себя с учтивостью, да вот беда — страсть к рисованию обуяла. Сродники ругают — ну-ка дворянин, а рисует; учитель так гневается, что и слов нет... Этакий аспид! — раз велел покласть рисунки моего Феоктиста на спину и бить его розгами... Не рождён он, знать, по артиллерийской части — его бы по чертёжной линии направить.

За прошедшие годы Феоктист выучился «по чертёжной части», к тому же хорошо рисовал, а Обольянов-старший стал вдовцом. Пётр и Варвара Шереметевы заказывали Феоктисту разные художественные работы, показывали Наталье, и они весьма приглянулись ей. Особенно натюрморты и пейзажи, особенно тот, на котором запечатлёна аллея, где повстречалась Наталья со своим князем.