Читаем Колония полностью

Мама плакала, хотя она упорно старалась не проливать слез. Но при том как безумно вела себя всю весну погода папа мало что мог поделать. Он столько раз объяснял нам все это; я думаю он пытался объяснить это чтоб мама простила его. Не то чтоб она злилась на него, но… ну, ферма принадлежала семье шесть поколений, а теперь она перейдет к чужакам, к какой-то компании которая даже не будет использовать землю так как ее полагается использовать, для выращивания культур.

Дождь все еще льет. Восемь дней кряду. Даже если б мы посадили семена их бы теперь смыло. Не удивительно что банки не дадут нам ни гроша. Конечно знание что электрическая компания хочет заполучить землю — и земли наших соседей — не вызвало у банков желания помочь нам.

Дождь льет ужасный. Просто хлещет и хлещет. Никогда не видел ничего похожего. А мама с папой — дожди смыли их тоже. Отняли у них весь цвет. Всякую жизнь. Просто смыли напрочь.

Старый город Мессина лежал добела выгоревший и дремал под резким сицилийским солнцем. Оливковые рощи все еще окаймляли город бьющей в глаза зеленью, а Средиземное море сверкало невозможной голубизной. По другую сторону пролива горбились коричневые горы Калабрии, изношенные и бедные как стертые плечи крестьян этой области.

Новая Мессина, тоже чисто белая, стояла на холмах над городом. Но новые башни были из пластика, стекла и сияющего металла. Они поднимались прямые и высокие, гордые монументы новому Всемирному Правительству. Они стояли в стороне от древнего, истощенного и обнищавшего города. Улицы их не усеивали никакие нищие. По их широким проспектам не бродило никаких грязных детей с вздувшимся от голода животами.

Башни зданий Всемирного Правительства соединялись остекленными переходами. Работавшим в этих зданиях мужчинам и женщинам никогда не приходилось выставлять свою кожу под пылающее сицилийское солнце. Они никогда не ощущали бриза со Средиземного моря, никогда не искали благословенной тени тротуарного тента, никогда не ходили по пыльным кривым улицам и не дышали контаминацией нищеты и болезней.

Эммануэль Де Паоло стоял у окна своего кабинета на верхнем этаже самой высокой башни в комплексе Всемирного Правительства и глядел на черепичные крыши низких, скромных зданий старой Мессины. На первый взгляд Де Паоло мало чем отличался на вид от молчаливых стариков со злыми глазами бесконечно сидевших в дверных проемах и кантинах старого города. Кожа у него была смуглой, редеющие волосы — мертвенно-белыми, а глаза — такими же темными и подозрительными как у любого крестьянина.

Но вместо тяжелых, мясистых черт природного сицилийца, лицо Де Паоло выглядело тонким, почти изящным. Он вообще казался хрупким и хилым на вид. Но эти черные угли его глаз были живыми и бдительными. В этих глазах застыла горечь, усталость рожденная более чем четырьмя десятками лет наблюдения за тем как его собратья играли в свои игры власти, вероломства и жадности.

Некогда он был Генеральным Секретарем Организации Объединенных Наций. Когда из пепла ООН построили Всемирное Правительство, он стал его главным администратором. Официально он назывался Директором. А во всем мире его обзывали Диктатором. Но он лучше всех знал, что он не приказывал, не диктовал. Он правил. Он боролся. Он пытался выжить.

Его личный секретарь, молодой эфиопский правовед, тихо вошел в кабинет директора и стоял в дверях, ожидая когда Де Паоло заметит его.