Это был довольно элегантный человек. Только старые профессора технических школ не могут того понять, что можно быть одновременно и гениальным человеком, и изысканно одеваться. На пальце у него сверкал, как фонарь, большой рубин.

– Да, я знаю вашего дядю,- сказал директор, раскачиваясь в кресле вперед и назад, точно так же, как должна качаться совесть всякого директора большой газеты, в зависимости от того, какое положение принимает общественный корабль. – И, если у вас такой же темперамент, как у вашего дяди, – прибавил он, проводя костяным разрезывательным ножом взад и вперед по ляжке, как бы для того,

33

чтобы наточить его,-то вы сделаете хорошую карьеру. А где вы работали в Италии?

– В Korriere della Sera.

– Кем вы были?

– Главным редактором.

– Вы окончили университет?

– Юридичесний и медицинский факультет.

– Какие у вас политические убеждения?

– Никаких.

– Хорошо. Чтобы во что бы то ни стало отстаивать свои убеждения, нужно не иметь их. Но беда вся в том, – продолжал директор, запуская ножницы в английскую газету, – что в моей редакции имеется полный штат, и я, право, не знаю, какую работу поручить вам. Во всяком случае я буду иметь вас в виду и, как только появится необходимость, вызову вас. Где вы живете?

Тито, расчитывая на тот эффект, который должны произвести его слова, произнес с раccтановкой:

– В гостинице «Наполеон».

Директор, который нажал уже было кнопку электрического звонка и взял перо, чтобы записать адрес в записной книжке, отложил книжку и перо, отослал раccыльного и сказал:

– Я приму вас на пробу на один месяц с окладом в тысяча пятьсот франков. Завтра первое. Будем считать с завтрашняго дня. Когда придете в редакцию, сейчас же зайдите ко мне. Я сейчас же представлю вас коллегам. До свидания.

И с этим он снова нажал пуговку электрического звонка.

В этот вечер Тито ужинал в лучшем ресторане, взял место в театре, где и запомнил мотивы новейшей оперетты. Насвистывая их, он вошел в гостиннцу.

В гостиницу «Наполеон».

– Помни, что ты живешь в гостиниие «Напо-

34

леон». Правда, в четвертом этаже, без отопления, с окнамн во двор, но все же это…

Гостиница «Наполеон».

Когда он вошел к себе в номер, то распаковал чемоданы, разложил на умывальнике все инструменты для бритья, мытья, маникюра и выдергивания ненужных волос, разместил в ящиках и зеркальном шкафу белье, жилеты и платье. В комнате был даже телефон.

– Как обидно, – подумал он, – не иметь кому телефонировать! Иметь телефонный аппарат и не знать, кому телефонировать. Печально. Все же это еще не значит, что я не могу телефонировать.

Думая таким образом, он взял телефонную трубку и назвал первый попавшийся номер.

Ему не долго пришлось ждать. Отозвался женский голос.

– Это вы? – спросил Тито.- Как? Вот именно с вами я и хотел говорить. Смотрите, ваш муж знает все. Больше ничего не могу сказать вам. Не настаивайте. С вас довольно знать, что в-а-а-ш м-у-у-ж з-н-а-а-е-т в-с-е-е. Нет, нет, не спрашивайте меня больше ни о чем. Повторяю вам, нет. Я вовсе не Джиакомино… Ну, раз вы угадали, пусть будет так… я Джиакомино. Спокойной ночи.

И с этим он повесил трубку.

– Как знать, кто такой этот Джиакомино? – думал он, улыбаясь. – И как знать, кто она?

Вдруг Тито печально задумался.

– Бедняжка, я проделал с ней скверную шутку, – подумал он с искренним раскаянием. – Она проведет пренеприятную ночь… Быть может, я сделал ей какую-либо неприятность. Надо позвать ее к телефону и сказать, что… Но я позабыл номер телефона. Тем хуже, или тем лучше. А может быть я сделал хорошо.

И он снова раccмеелся.

Когда он стал раздеваться, то положил на

35

ночной столик часы, деньги и золотую коробочку. Открыл ее. Она была почти пустая: во время перерыва в театре он взял весколько щепоток, чтобы отпраздновать свое вступление в большую ежедневную газету «Текущий момент». Оставалось не больше одного грамма. Тото высыпал все на руку и стал жадно вдыхать.

Вынул из чемодана последние вещи, которые оставались в нем: пижаму, библию, револьвер. Надел пижаму и положил на ночной столик библию.

– Говорят, что эта книга должна быть на столе у каждого проядочного человека, – пробормотал он. – Я никогда не читал ее, но она всегда лежит у меня на столе.

Кокаин проникал до самых легких каким-то особым холодком.

– Как, однако, в этой гостинице мерзнут ноги! – бурчал Тити, ежась в комок.

Он слышал каждый удар своего сердца.

– Сердце мое куда-то спешит. Оно гонится за носом, который уже удрал. Я далеко пойду в этой редакции. Череа год буду директором. Затем женюсь на дочери какого-нибудь министра. Стану депутатом. А там я им скажу: поверь мне, Алкивиад, что лучше иметь дело с этими юношами, чем дышать воздухом Афин…

Неизвестно, как и почему ему стали приходить на ум фразы, слышанные когда-то в лицее.

Как все-таки мерзнут ноги!

Сердце успокоилось. Но фантазия продолжала

36

работать. В голове его начался какой-то шабаш ведьм; перед закрытыми глазами прыгали искры. Каждая из этих искр делилась на сотни другихь, и в конце концов, хотя глаза продолжали быть закрытыми, ему чудилось, что комната залита светом.