Читаем Коглин (ЛП) полностью

Дэнни бродил по улицам, пока не обнаружил, что движется в сторону Вашингтон-стрит. Он решил, что с Вашингтон-стрит повернет направо, пересечет город и доберется до Норт-Энда. Он вовсе не намеревался заходить в помещение 1-го участка и отчитываться о выполнении задания. И форму он переодевать не стал. Он шел через Роксбери. Воздух полнился ароматами близкого лета, а кругом жесткой рукой водворялся порядок: каждому, кто походил на большевика или анархиста, славянина, итальянца или еврея, показывали, как дорого обходится это сходство. Они лежали на тротуарах. Асфальт был залит кровью, усыпан осколками зубов. Какой-то человек выбежал на перекресток, и полицейская машина подшибла его. Он взлетел, цепляясь за воздух. Когда он упал, трое копов, вылезя из машины, прижали ему руку к земле, а тот, что оставался за баранкой, ее переехал.

Дэнни захотелось вернуться к себе на Салем-стрит и посидеть там, зажав дуло служебного револьвера между зубами, чувствуя языком металл. На войне умирали миллионами. За чьи-то чужие владения. А теперь, на улицах всего мира, эта битва продолжается. Сегодня в Бостоне. Завтра — еще где-нибудь. Бедняки сражаются с бедняками. Как всегда и было. Он вдруг осознал: это никогда не изменится.

Он посмотрел вверх, на черное небо, усыпанное блестками. Блестки, ничего больше. А если за ними и скрывается Господь, значит Он лгал. Он обещал кротким, что они наследуют землю .[75] Но это не так. Они наследуют лишь маленький клочок земли, который унавозят собой.

Вот ведь штука.

Он как наяву увидел перед собой Натана Бишопа, обращающего к нему избитое ногами лицо, спрашивающего, как его зовут, и он вспомнил свой стыд, свое отвращение к себе. Он прислонился к фонарному столбу. «Я больше не могу этого делать, — сказал он, обращаясь к небу. — Этот человек мой брат, если не по крови, то по сердцу, он спас мне жизнь, а я даже не помог ему. Я дерьмо. Я недостоин жить, черт побери».

На другой стороне улицы толпа полицейских и рабочих задирала местных жителей. Но они, по крайней мере, проявили некоторое милосердие, позволив пройти какой-то беременной женщине. Она заспешила по тротуару, ссутулив плечи, волосы у нее были покрыты темным платком, и мысли Дэнни вернулись к его комнате на Салем-стрит, к пистолету в кобуре, к бутылке скотча.

Женщина прошла мимо, свернула за угол, и он отметил: со спины никогда не догадаешься, что она беременна. У нее походка молодой женщины, свободной, еще не отягощенной семейными заботами, детьми, разбитыми надеждами. У нее…

Это Тесса.

Он точно знал — это она. Он пошел за ней, держась в отдалении. Миновал полицейскую телефонную будку, потом еще одну, но ему и в голову не пришло позвонить, вызвать помощь. Все равно в участках никого сейчас нет, они все на улицах, мстят. Он снял шлем, стянул китель, скатал его, сунул все это себе под мышку, перебежал на противоположный тротуар. Дойдя до Шомат-авеню, женщина обернулась, но он уже был на другой стороне, так что она его не заметила, зато его догадка подтвердилась. Да, перед ним Тесса. Та же смуглая кожа, те же пухлые губы.

Она повернула направо, и он приостановился: улица была широкая, поэтому если он окажется на углу слишком рано, то она его обязательно засечет, надо быть слепой, чтобы не засечь. Он подождал и снова двинулся вперед. Дошел до угла и увидел ее в квартале от себя, она уже сворачивала на Хаммонд-стрит.

Трое мужчин на заднем сиденье большого открытого автомобиля обернулись, провожая ее глазами, а те, что сидели впереди, воззрились на него, и машина замедлила ход. Видимо, они обратили внимание на его голубые форменные брюки и китель под мышкой. Бородач на переднем пассажирском сиденье прищурился, и Дэнни его узнал: Петр Главяк, богатырь, который в баре мог перепить всех скопом, а при случае и перебить всех поодиночке. Человек, когда-то считавший Дэнни своим товарищем, собратом по оружию в битве против капиталистического угнетения.

Дэнни давно заметил, что порой предчувствие или близость опасности как бы замедляют течение жизни, и происходящее доходит до тебя, словно через толщу воды. Но иногда случается, что опасность налетает стремглав, никакой секундной стрелке не угнаться. Так вышло и сейчас. Как только они с Главяком узнали друг друга, машина затормозила, все пассажиры высыпали наружу. Дэнни попытался выхватить револьвер, но ему помешал зажатый под мышкой китель. Главяк сграбастал Дэнни, прижав его руки к бокам, поднял, перенес через тротуар и шмякнул спиной о каменную стену.

Удар палкой пришелся по подбитому глазу.

— А ну говори! — Главяк плюнул ему в лицо.

Дэнни просто плюнул в ответ в заросшее лицо великана и заметил в своей слюне кровь.

Главяк боднул Дэнни в переносицу. В голове взорвалась желтая вспышка, тени опустились на окруживших его людей, словно небо упало на землю. Кто-то треснул его палкой по голове.

— Ты знаешь, что с товарищем Натаном? — Главяк затряс Дэнни так, словно тот весил не больше ребенка. — Он потерял ухо. А может, потерял и глаз.