Алекс задумчиво пил черный кофе и хмурился. И даже не заметил, как стал снова покусывать нижнюю губу, как когда-то очень давно в детстве. Допив кофе до самой гущи, он поставил чашку и полез в недавно сбитый шкафчик, вытащил оттуда мольберт. Несколько раз переставлял его с места на место в центре крошечной комнаты, пытаясь найти самое освещенное место и поймать лучи солнца из единственного окна.

Кисти, краски, холст, бумагу и все остальное он привез сюда, даже не зная, захочется ли ему когда-нибудь притронуться к ним. И хотя он много лет не брался за кисть, руки точно помнили, что делать. Он рисовал так, словно накопленная и нереализованная за эти годы энергия выливалась из него на холст, иногда захлебываясь от чрезмерности, а иногда струясь тонким ручейком.

Он забыл, что ничего не ел, и опомнился только тогда, когда стало не хватать света, а в доме начал чувствоваться холод, намекавший, что он забыл протопить печь. Зато на холсте он видел смеющуюся Леру, которая не оборачивалась к нему. Для того чтобы понять, что она смеется, совсем необязательно было видеть ее лицо.

И он стал рисовать ее каждый день. В его видениях она всегда была разной. Иногда он чувствовал ее радость, и тогда с картины искрилось счастье в лучах света. Бывали дни, когда он переносил на холст ее грусть, и эти картины давались ему гораздо тяжелее. Но даже в этом случае каждый взмах кисти исцелял. Каждый глоток сибирского воздуха наполнял энергией.

Живя простой жизнью в затерянном уголке мира, Алекс учился слышать себя. Он впервые в своей жизни сделал то, что считал правильным, не оглядываясь на мнение общества и не убегая от себя. Все годы взрослой жизни Алекс думал, что его задача – сделать этот мир лучше, помогать людям вокруг, не задумываясь о себе, а оказалось, что это ему самому нужна была помощь.

Никогда раньше к нему не приходило ощущение такого умиротворения и целостности, как здесь. Даже это странное чувство любви, почти наваждение, перестало мучить, превратившись в источник вдохновения и став чем-то очень простым и понятным.

Она по-прежнему часто снилась. Алекс любил такие ночи. Но сегодня сон был тревожный и он волновался, хотя и знал, что спит. Она звала его, он точно читал по губам, но расслышать ничего не мог. Все перекрывал рев реактивного самолета, который нарастал с каждой минутой, а она все отдалялась. Он пытался дотянуться до нее и помочь, но не мог. Рев усиливался и теперь уже смешивался со скрежетом и стуком. Стук нарастал. Алекс вскочил и протер глаза. Стук не исчез. Колотили что есть мочи в его дверь. В доме было ружье, машинально Алекс схватился за него и пожалел, что из единственного окна не разглядеть незваного гостя, но оценить обстановку во дворе все равно стоит. Пробираясь к окну, он задел кастрюлю, и она с грохотом полетела на пол. Стук в дверь прекратился. И Алекс явственно расслышал раздраженный голос брата. Влетев в хижину, он внимательно оглядел Алекса и, увидев заспанные глаза, вздохнул с облегчением.

– Чего я себе только не представил за эти десять минут.

– Что со мной могло случиться?

– Ну, ты никогда не жил вне цивилизации. А здесь, знаешь ли, не «все включено».

Обведя хижину взглядом, брат сел на единственный свободный стул.

– Они прекрасны. – Он кивнул на расставленные и разложенные повсюду картины. – Я рад, что ты снова взялся за кисти.

– Даже не начинай. Я не повторю своей ошибки. Выставок больше не будет. Эти картины останутся здесь.

– Красивая. Кто она?

– Мечта, она просто мечта.

– А у этой мечты есть имя?

– Мечте имени не нужно.

– А лицо? У мечты есть лицо? Почему на всех твоих картинах эта девушка без лица?

– Разве важно лицо, когда ты рисуешь душу?

<p>Глава 6</p>

Алекс был рад брату. Они ходили по лесу, пару часов порыбачили, потом поужинали омулем, которого поймали в проруби и запекли на костре. И допоздна пили виски вперемешку с душистым чаем, разговаривая о жизни в целом, но все еще боясь касаться каких-то слишком личных тем. А потом словно прорвало долго сдерживаемую боль.