Читаем Когда отступит тьма полностью

Зал начал расплываться. В голове помутилось. Прищурясь, чтобы обострить зрение, Эрика вгляделась в стоящего перед ней человека. Через несколько секунд до нее дошло, что она хочет увидеть брата таким, как он ей помнится, — нескладным мальчишкой, слишком высоким для своего возраста, с каштановыми волосами, такого застенчивого, что он редко смотрел ей в глаза, никогда не повышал голоса, не бранился.

Тот мальчик все еще существовал, но лишь как тень. Эрика видела его приметы в длинных, белых, постоянно болтающихся руках, в неуклюжей поступи нескладных ног, в мерцающих серых глазах. Тень, не больше.

Волосы с возрастом потемнели, брови тоже. Плечи раздались, но сам он исхудал и выглядел гораздо старше своих тридцати трех лет.

Потом облик Роберта помутился снова, и он утратил свою индивидуальность, превратился в незнакомца, в мужчину того типа, каких она видела в Филадельфии, Питсбурге и Нью-Йорке, одетых, как он, в стоптанные рабочие ботинки, просторные брюки и незаправленную вельветовую рубашку с закатанными рукавами. Эти люди возили в магазинах нагруженные мусором тележки или назойливо выпрашивали деньги.

Эрика боялась таких людей. Однако в большинстве своем они были безобидны. А этот человек, некогда такой близкий ей, убил женщину здесь, в тронном зале… и вскоре может убить еще одну.

Может. Есть ли в этом сомнение? Он как будто колебался. Судя по его словам: «Возможно, очередная жертва прямо под рукой…» Возможно. Он был неуверен.

— Роберт, что ты намерен делать?

Жалкая невыразительность ее голоса была пугающей. То был уже замогильный голос.

— Скажешь сама, — прошептал он.

Смысл этих слов дошел до Эрики не сразу. И все это время дым становился гуще, горькие струйки вились возле нее, словно угри в воде.

Потом она недоуменно захлопала глазами.

— Я… я скажу?

— Скажешь все, что мне нужно знать.

Неужто это правда? Неужели он ждет от нее указаний? Казалось немыслимым, что так легко можно устроить побег. Нужно было попытаться.

— Ну хорошо. — Эрика слышала свои слова со странной отчужденностью. — Ты отпустишь меня. Отвяжешь и…

Смех Роберта оборвал ее.

— Не эта твоя часть, сестричка. Не лживая бренность.

— Моя… бренность?

Это отдающее смертью слово испугало Эрику, ее тщетная надежда угасла.

— Ты скажешь, сестричка. Только другая ты.

— Другая я?..

Это было совершенно невразумительно, и она почувствовала себя усталой, сонной, словно в полузабытьи.

— А может, вовсе не ты. Может, оно только пользуется твоими устами, твоим голосом.

— Не понимаю, Роберт. Ты… несешь бессмыслицу.

Роберт, не отвечая, отвернулся. Пятна пота, пропитавшего клетчатую рубашку, темнели на его спине, будто сложенные крылья. Или это в самом деле крылья, как у летучей мыши, и на руках у него все-таки когти, и, может, все это кошмар, который вскоре развеется?

В голове у нее проплывали обрывки музыки. Слышался отцовский голос перед отходом ко сну, голос, которого она не слышала с детства, говорящий о принцессе в замке, о чарах, о долгом сне.

Вялость. Глаза слипаются. Дыхание медленное.

Но спать нельзя. Роберт убьет ее спящую.

Эрика встряхнулась, снова посмотрела на него. Он сидел на корточках, по-прежнему спиной к ней, опустив голову, будто в раздумье. Эрика, изогнув шею, посмотрела вниз и увидела на полу возле его ног жаровню, оттуда поднимался дым, заполнявший зал, словно горькое курение.

Она слышала его шумное дыхание, видела, как поднимаются и опускаются плечи.

В жаровне что-то тлело, и Роберт склонялся над ней, вдыхая дым…

Запоздалая догадка озарила ее сознание, она поняла.

Дым от того, что тлело в жаровне, обладал наркотическим действием, искажал ее восприятие, притуплял способность думать. Даже умерял боль в поврежденных руке и плече.

Эрика замотала головой из стороны в сторону, стараясь прояснить разум.

— Роберт, что у тебя в этой посудине? Что ты жжешь?

— Нравится? — Он снова сделал глубокий вдох. — Вызывает сны наяву?

Эрика силилась сохранить ясность сознания и мысленно цеплялась за непреложные факты — холодную поверхность стола, боль в локте и плече, как, утопая, хваталась бы за сплавные бревна.

— Что это? — с трудом спросила она.

— Не яд. Дыши глубже.

Роберт резко встал и тут же повернулся, обманув ее этим внезапным движением, губы его растянулись в хищной усмешке, обнажив желтые зубы.

— Пифия в Дельфах вдыхала дым листьев лавра. Посвященного Аполлону. Но царем деревьев всегда был дуб.

Эрика не понимала, что это значит, была не в силах об этом думать. Ее с трудом обретенная ясность сознания уже начала слабеть.

— Я вырезал наши инициалы на дубе. — Роберт принялся ходить по кругу. — Помнишь?

— Да.

Голос ее был тихим, как шепот.

— Ты должна была видеть их, когда похищала мои приспособления для лазанья.

Шаги Роберта ускорились. От его хождения у нее кружилась голова, или это зал медленно вращался известняковой каруселью? Эрика зажмурилась.

— Видела, — ответила она.

Стук сердца отдавался у нее в ушах, странно медленный, каждый удар был отчетливым. Видимо, замедлился пульс, или ее восприятие времени так изменилось, что каждая секунда растягивалась до минуты, а то и больше.