…Быстро, но осмотрительно Крюгер вел свой газик по сонным немощеным улицам села, а железнодорожник, сидя рядом, уважительно подсказывал ему повороты и обращал внимание на неровности дороги. Еще никогда в жизни Крюгер не гордился так своей второй профессией.

У белого домика станционной амбулатории он затормозил, развернулся и подъехал впритирку к свежевыкрашенному коричневому крыльцу.

Оба железнодорожника метнулись в помещение и через несколько минут снова появились на пороге. Они вели третьего, тоже в железнодорожной форме, осторожно поддерживая его под мышки. Лицо у него было землисто-серым, взгляд блуждал. Правая рука, в толстой белой повязке, висела на марлевой лямке.

Крюгер открыл дверцу, все трое уселись на заднем сиденье — пострадавший в середине, товарищи по бокам, чтобы поддерживать его при тряске.

— Поехали, браток!

Дорога действительно была отличная. Солнце, клонившееся уже к западу, заглядывало из-за еловых верхушек в глубокую просеку. Крюгер ехал на восьмидесяти, баранка чуть подрагивала в руках, равномерное гудение мотора успокаивало, прибавляя уверенности. За час доедем, думал он.

На заднем сиденье переговаривались железнодорожники, но слышны были лишь обрывки фраз: «…Есть еще надежда, врач сказал… Если только не убит нерв».

Крюгеру хотелось узнать побольше, но сейчас не время для расспросов, думать надо об одном: быстрее! Вот уж потом он, конечно, узнает и как зовут пострадавшего машиниста, и что он вообще за человек, есть ли у него жена, дети, он даст им свой адрес, попросит, чтобы сообщали, как идет лечение…

Час промелькнул незаметно, уже замаячили вдали серые башни элеватора, потом замелькали мимо одноэтажные домишки пригорода… Сзади подали команду свернуть вправо, чуть подбросило на переезде, и уже скоро за зеленой металлической решеткой показались белые, с большими окнами, двухэтажные корпуса железнодорожной больницы, стоявшие в окружении подстриженных кустарников.

— Здесь, приехали, — послышалось сзади, и Крюгер остановил газик в нескольких шагах от проходной будки.

На заднем сиденье торопливо заканчивался разговор вполголоса, Крюгер услышал жесткое похрустывание бумажки. И, потянувшись открыть дверцу, чтобы выйти и помочь высадить больного, почувствовал чью-то руку у себя на плече.

— На-ка, браток, держи…

— Да брось ты! — огрызнулся Крюгер, дернул плечом и вылез из машины. Намерение помочь пострадавшему выбраться напрочь улетучилось. Нерешительно потоптавшись, он все же двинулся было в обход машины, но ему навстречу уже шел человек с пятирублевкой в руке.

— Бери, чего ты, в самом деле… Твои же, честно заработанные деньги!

Крюгер заложил руки за спину. Сложив пятерку вдвое, человек хотел было сунуть ее в верхний кармашек его куртки, но Крюгер сердито отступил назад.

— Ну ты чудак! — сказал человек, сложив бумажку еще, потом еще раз и забросил в открытую дверцу машины.

Пока Крюгер, сгорбившись, искал на полу деньги, пока вылез из машины, все трое скрылись за дверьми проходной…

…Обратно он ехал той же дорогой, и она была все так же хороша, и все еще светило солнце сквозь еловые верхушки, и никакой беды не слышалось в шуме мотора и коробки передач, но все казалось уже не таким, как прежде. Было неспокойно, неуверенно на душе, Крюгер напряженно всматривался в пустынную просеку шоссе, невольно стискивая руль и даже зачем-то притормаживая, когда вдали появлялись редкие встречные машины. Вокруг, темная и непроницаемая, безмолвствовала тайга.

1961

ВОСХОД СОЛНЦА НА АЙ-ПЕТРИ

1

Впервые в жизни он был на курорте, на настоящем морском курорте — у самого синего моря, ласкового, теплого, обворожительного, был на «ты» с пальмами, магнолиями и кипарисами, с пароходами, чайками, с запахом водорослей.

Здесь в его жизнь вообще вошло много такого, чего никогда с ним раньше не бывало. Ведь он только начинал жить, о чем сам он, пожалуй, и не задумывался. Лишь кому-то другому, кто стал бы мерить его жизнь своей, более длинной мерой, это было бы понятно. А ему в голову не приходило сравнивать, собственная жизнь представлялась единственной в своем роде, и каждое мгновение подводило итог прожитому, никто ведь не знает, сколько будет еще этих мгновений впереди. Какая кукушка скажет, долго ли человеку назначено жить?