Читаем Код Маннергейма полностью

— Так, давай по порядку. Страна у нас большая и очень разная. И, кстати, именно в России придумали замечательный способ. Если иначе не получается — нужно постараться не замечать власть и делать все так, чтобы у нее было меньше возможностей испортить тебе жизнь. Мне кажется, что пока это вполне реально. А умение жить параллельно в нас, похоже, на генетическом уровне заложено, иначе бы при такой власти, которая ей упорно достается, нация давно бы вымерла. Теперь о работе. Извини за банальность: журналистику недаром называют второй древнейшей профессией. Прессу — имели, и будут иметь всегда. Тут уж либо — либо. Или постепенно перестать обращать внимание на мелочи вроде правды, или, оставаясь честным, хотя бы с самим собой, бросить всю эту бодягу, пока не затянуло. Непристойное это дело, журналистика. И, с извинительным в моем возрасте занудством, замечу, что неоднократно говорил тебе об этом.

— А я, дура, тебя не слушалась. Это я без иронии, — Она улыбнулась, и разделявший их холодок отчуждения исчез, — Сама еще не очень понимаю, но, похоже, прямо на собственных изумленных глазах меняюсь. После смерти деда многое воспринимается по-другому. Так вот, мне кажется, есть еще третий путь — открытый протест. Забраться на баррикады — не столь уж плохая идея, а? — И Анна ему заговорщицки подмигнула.

Опять удивившись стремительной смене ее настроения, Николай с грустью взглянул на себя со стороны: толстый, преждевременно постаревший, с привычным цинизмом не допускающий возможности сопротивления, о котором Анна говорит с такой легкостью. А ведь когда-то… но подружка уже дергала его за рукав рубашки:

— Коленька, ты ведь поможешь мне с поисками? Я чувствую, что мы обязательно найдем этот клад.

Он усмехнулся:

— «Клад»… Не думаю, что Маннергейм закопал какие-то сокровища в буквальном смысле.

— Наверное. Дед рассказывал, что маршал всегда жил весьма скромно. Зато я теперь богатая. На кредитной карте, которую дедушка подарил, — сегодня в банк заехала, посмотрела — сто пятьдесят тысяч евро, представляешь? И мы можем, если нужно, нанять каких-нибудь специалистов. Ну тех, что разбираются в шифрах.

— Они называются — криптологи. Честно говоря, мне самому стало интересно. Я мало что успел, но уже понял, что значки в конце писем Маннергейма — это руническая тайнопись. Кое-что по поводу рун нашел в интернете. Сегодня уже времени нет, нужно выпуск готовить, а завтра с утра дома займусь. — Он встал. — Ну, а с увольнением-то как — пока откладывается?

— Да, придется потерпеть, — ответила Анна, тоже поднимаясь, — так удобнее заниматься поисками. Теперь будем на работе каждый день встречаться. Я ведь наказанная — Шаховцев распорядился ставить меня только на дежурства.

— Я, похоже, тоже. Сегодня переведен в «обоз», буду заниматься утренними воскресными выпусками.

Когда они поднялись в редакцию, Анна попросила:

— Оставь мне на ночь дневник, а то я его не дочитала. Будет чем себя занять на дежурстве. Только шкатулку забери с собой, ладно? Чтобы мне с ней не париться.

Вечер выдался суетным. Шаховцев долго не хотел утверждать первым номером верстки видеоряд о событиях в Выборгском замке. Николаю стоило большого труда убедить его, что выпуск должен начинаться именно так. И, лишь устав препираться, шеф вяло махнул рукой:

— Делайте, как считаете нужным.

И тут же отправил Анну снимать какой-то пожарчик на Витебском проспекте, где на Богом забытом предприятии загорелась сараюшка с мусором. А потом гордо потребовал вставить оперативную информацию в начало выпуска и все-таки добился своего: сдвинул Выборг вниз по верстке.

Ровно в двадцать три часа, после традиционной и смешной команды режиссера из эфирной бригады: «Мотор!» (какой уж мотор — кругом цифровые электронные блоки), Николай привычно, почти про себя, шепнул: «С Богом» — и тем, кто еще не спал, обаятельно улыбнулся Егор Безупреков.

Через пятнадцать минут вернувшись в пустую редакционную комнату — даже ночная дежурная Анька куда-то подевалась, — Николай, выключив компьютер, испытал острое наслаждение полной тишиной. Захватив шкатулку и сделанные Анной копии писем, он спустился во двор, где уже толпились ожидании развозки коллеги. Как всегда с опозданием подкатила старенькая «Газель» с разукрашенными символикой канала бортами. Приветливый старичок-водитель в очках — дужки их были связаны бельевой резинкой — охотно отзывался на прозвище Дед и обстоятельно ездил по питерским улицам не быстрее сорока километров в час, плохо слышал и, похоже, далеко не все видел. Дед сверил заполнивший машину народ со своим списком, и пенсионная «Газель», покряхтывая и переваливаясь на выбоинах, растворилась в ночном городе.