Читаем Книголюб полностью

Боже, да за что же нам это всё?! Я, конечно, знаю, за что, но не хочу сейчас эту тему развивать, тем более, что бесполезно.

Очень хорошо помню, как младшим ещё школьником я начал задавать неудобные вопросы учительнице. А она мне незлобиво, как несмышлёнышу, объясняла, что очень большие потери мы понесли в войне, поэтому долго восстанавливаемся. Я тогда ещё не знал, что всю Германию в той войне стёрли в мелкий порошок, а всё, что случайно осталось нетронутым, мы вывезли к себе.

Например, завод «Опель» мы вывезли в Москву, оставив на его месте пустырь. И стали выпускать на этом заводе автомобиль с гордым названием «Москвич». Прошли годы, и появился анекдот:

«Международная автомобильная выставка. На подиумах крутятся шедевры инженерной мысли разных фирм. И вдруг объявление по громкой связи: «Организаторы выставки с прискорбием извещают, что сегодня скоропостижно скончался глава компании «Опель». Причина смерти: умер от смеха, увидев автомобиль «Москвич».

А когда я подрос, то, помимо вопросов, решил однажды преподнести учительнице по русскому языку и литературе магнитофонную катушку с песнями Булата Окуджава, записанными с радио «Немецкая волна».

Учительница вернула мне катушку через несколько дней и ничего не сказала, но у нас с ней установился негласный уговор – она меня больше никогда не вызывает к доске, а я больше не задаю никаких вопросов. И получилось не очень хорошо – пока все учились, я читал какие-то посторонние книжки. Так и не узнал, что там Фадеев в «Разгроме» имел в виду, а Серафимович в «Железном потоке» хотел сказать. Целый пласт советской литературы прошёл мимо меня, любителя чтения.

Впоследствии я несколько раз попадал впросак, не читавши советских классиков, но запомнив их имена. Помню, в перестроечные годы, увидев в журнале анонс запрещённого романа Гроссмана «Жизнь и судьба», решил его не читать и обосновал своё решение в разговоре с тестем:

– Что уж там такого запрещённого мог написать этот из года в год выпускавший книги сталинский писатель?

Тесть задумчиво мне ответил:

– А между прочим, напрасно ты… Я помню его роман «За правое дело» – очень хороший!

Я про себя подумал, что книгу с таким названием под страхом смерти в руки не взял бы, но ладно, доверюсь тестю, гляну несколько страниц, хотя времени жалко. Это было время, когда во всех толстых литературных журналах печатались произведения. запрещённые ранее в СССР, – только успевай читать.

И вот, наконец, вышел журнал «Октябрь» с началом романа сталинского писателя Гроссмана «Жизнь и судьба». Я прочитал и был так потрясён этим романом, что Василий Семёнович Гроссман навсегда стал бесконечно и нежно любимым моим писателем.

В другой раз я вообще опозорился с ног до головы. Как-то раз мы с моим новым знакомым Львом Алексеевичем Шиловым, директором дома-музея Корнея Чуковского, прогуливались по Переделкину, и он мне показывал самые первые дачи и очень интересно рассказывал об их обитателях, ибо сам был одним из первых жителей этого писательского посёлка, ещё ребёнком, конечно.

И вот в одном месте он показывает мне:

– А здесь была дача Лидии Сейфуллиной, вы знаете такую писательницу?

– Ну, как же, как же! – заблистал эрудицией я, – помню-помню такую советскую-просоветскую писательницу! Все они в бездну канули!

Лев Алексеевич неопределённо хмыкнул, и мы пошли дальше. А потом я узнал случайно, что Шилов всё детство и юность прожил именно в этом доме Сейфуллиной, потому что был её внучатым племянником! Мне было так стыдно перед ним, что я даже подумывал прекратить с ним дальнейшие отношения.

Пожаловался на свою судьбу-злодейку тестю, а он ещё масла в огонь подлил:

– А между прочим, напрасно ты… Я помню в юности ещё читал её повесть «Виринея», и она мне очень понравилась!

Однако далече же нас занесла прогулка по маленькому немецкому городку, где теперь обосновался мой друг! Ну, чтобы два раза не ходить, я уж и про экзамен по научному коммунизму вспомню, тем более что путь наш дальше лежит на родину научного коммунизма – в город Трир

Этот экзамен происходил в самом конце институтского обучения, можно сказать, заключительный аккорд. И вот на этом экзамене я недолго готовился, изучая выпавший мне билет, а посидев для приличия пять минут, смело направился к профессору. Увидев приближающегося меня, тот побледнел и забормотал молитвенно:

– Только не это, пожалуйста, только не это, у меня же дети!

Сблизившись с ним на известное нынче масочное расстояние, я интимно сообщил ему, что «Империализм и эмпириокритицизм» Владимира Ленина давно не перечитывал, но очень хотел бы поговорить об этой работе. Именно это было первым вопросом в моём экзаменационном билете.

– Отлично, юноша, отлично! Давайте вашу зачётку!

– Как, уже всё? Но тут же ещё два вопроса есть!

– Зачётку, быстро давай зачётку!!! – заскрежетал зубами нетерпеливый преподаватель.

А я не сдаюсь:

– Там в третьем вопросе про пятиэтажные дома, так называемые хрущобы, и я хотел бы…