Читаем Книгоедство полностью

Бальмонту можно смело добавить в анкетную графу «Кем работаете» к профессии поэта еще и профессию путешественника Где он только не был и какие страны не повидал! Кроме Европы, каждый камень которой знает поступь поэта Бальмонта, он за долгую свою жизнь успел побывать в: Мексике, Америке, Египте, Австралии, Новой Зеландии, Полинезии, Японии, Индии… На островах: Балеарских, Самоа, Новой Гвинее, Тонга и прочих – и имянных и безымянных После каждого из своих путешествий поэт выдавал читателям полный стихотворный отчет о том, что видел, с кем встречался и что откушивал из местных национальных блюд Иногда такой отчет бывал прозаическим, как в книге о поездках по Мексике Иногда он выливался в переложение на язык отечественных осин (выражение моего друга писателя-фантаста Андрея Балабухи, которое он употребляет с частотой пулемета Анки из кинофильма «Чапаев») иностранного народного творчества – мифов, легенд и прочего. В тех же «Змеиных цветах» эта грань поэтического таланта Бальмонта отражена его своевольным переложением образцов древнеиндийской архаики

Вроде бы сочетание странное – Америка и Древняя Индия. Странное – пока вы не откроете эту книгу Дело в том, что индейская библия, известная под именем «Пополь-Вух» (кстати: впервые, именно благодаря Бальмонту, вышедшая в России в этом томике вместе с путевыми заметками) и индийские космогонические легенды создают как бы разные полюса, рождают напряжение текста «Пополь-Вух», очень близкий к Библии, трактует мир как творение триединого бога посредством Слова. В мире древнеиндийских мифов вселенная создается сама собой по схеме «хаос – вода – огонь – Золотое Яйцо – Брахма». Философия индуизма трагична и близка европейскому экзистенциализму В основе ее – одиночество бога Брахмы, рождающее вселенский страх, и старания страдающего божества избавиться от своего одиночества. Именно страх одиночества привел Брахму к созданию себе подобных божеств с помощью энергии мысли. Триединый же господь «Пополь-Вуха» одиночеством, наоборот, не страдает – в силу названной своей триединости

Бальмонт нынче у читателей не в фаворе. Это плохо, потому что в залежах его стихотворных руд скрываются элементы редкие, современные и благотворно действующие на всякого человека. Так же – проза, и «Змеиные цветы» в том числе

«Золотой ключик» Алексея Толстого

Маленькая каморка, кусок холста на стене, на холсте нарисован очаг «Здесь живет писатель Алексей Николаевич Толстой?» «Здесь живет папа Карло, а к Толстому – это туда» Холст откидывается, за холстом – дверца Звякает золотой ключик – и мы попадаем в сказку. Заставленный снедью стол, жаркий пар над тарелками, вино в прозрачном графине. И над всем этим пиршественным блаженством – его величество Алексей Толстой, классик нашей советской литературы Неважно, что вокруг вместо дворцовых чертогов – грубые деревянные стены Война как-никак, враг на родной земле. Глухо ворчит артиллерия. Самолеты буравят воздух. Толстой поднимает тост За Сталина, за победу, за советский народ. Тепло, сытно, уютно, но надо выбираться на холод, за эти деревянные стены, в голодный, продрогший мир, в голодную разрушенную страну Прощайте, Алексей Николаевич. Спасибо за угощение. Привет вам из блокадного Ленинграда от вашей бывшей жены.

Если прошлое мешает вам жить, это прошлое следует уничтожить…

Это Анна Ахматова, «Подвал памяти» – стихотворение, которое она читала Толстому в Ташкенте, в эвакуации. Алексей Николаевич сказал тогда возмущенно: «К этому незачем возвращаться».

…Но что-то внутри тебя тянется в далекие годы, кто-то тебя оттуда зовет, смотрит на тебя пристально, мешает тебе привыкнуть к роли, которую ты взялся играть Прошлое – это враг Если враг не сдается, его уничтожают Писатель – тот же солдат. Только в руках у него не автомат, а перо Впрочем, советский писатель уже давно приравнял перо к автомату или к артиллерийской пушке

Когда-то мы смотрели в Театре Ленсовета инсценировку «Хождения по мукам». Романа я не читал, но спектакль мне понравился. На сцене размалеванные, крикливо одетые футуристы, красавец Бессонов, загримированный под А А. Блока… Рядом со мной Эйхенбаум ерзает в кресле В антракте спрашиваю:

– Вам что, дядя Боря, не нравится?

Он отводит меня в сторону и говорит очень серьезно:

– Ты сейчас, Миша, может быть, не поймешь то, что я тебе скажу Но запомни на всю жизнь Это все ложь.

– Что, дядя Боря? Спектакль?

– И спектакль… и Бессонов, и роман этот в основном ложь.

Это Михаил Козаков – цитирую по его «Актерской книге».

Толстой писал в Россию из эмиграции: «…Ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль».