– Вот почему вы позволили продолжать работу над постановкой, Хаммерсмит? Потому что увидели ее и захотели прибрать к своим липким ручонкам?

– Тебе не понять. Ты думаешь не головой, а кое-чем другим. – Казалось его глубоко оскорбило то, как Каллоуэй интерпретировал его восхищение Дианой ла Дюваль.

– Ладно, пусть по-вашему. Так или иначе, у нас нет Виолы.

– Вот почему я отменяю премьеру, – сказал Хаммерсмит, растягивая слова, чтобы продлить удовольствие от них.

Это должно было случиться. Без Дианы Дюваль не могло быть никакой «Двенадцатой ночи». И такой исход, возможно, был наилучшим.

Раздался стук в дверь.

– Кого там черти принесли? – устало проговорил Хаммерсмит. – Войдите.

Это был Литчфилд, Каллоуэй почти обрадовался, увидев его странное лицо с пугающими шрамами. Правда, он хотел бы задать ему несколько вопросов о его разговоре с Дианой, закончившемся ее нынешним состоянием, но в присутствии Хаммерсмита нужно было остерегаться голословных обвинений. Кроме того, если бы Литчфилд пытался причинить какой-нибудь вред Диане, то разве появился бы здесь так скоро и с такой улыбающейся физиономией?

– Кто вы? – спросил Хаммерсмит.

– Ричард Уалден Литчфилд.

– Я вас не знаю.

– Старый приверженец Элизиума, если позволите.

– Ох, Господи.

– Он стал моим основным делом...

– Что вам нужно? – прервал Хаммерсмит, раздраженный его неторопливой манерой говорить.

– Я слышал, что постановке грозит опасность, – невозмутимо ответил Литчфилд.

– Не грозит, – потеребив нижнюю губу, сказал Хаммерсмит. – Не грозит, потому что никакой постановки не будет. Она отменена.

– Вот как?

Литчфилд перевел взгляд на Каллоуэя.

– Это решение принято с вашего согласия? – спросил он.

– Его согласия здесь не нужно. Я обладаю исключительным правом отменять постановки, если такая необходимость продиктована обстоятельствами. Это записано в его контракте. Театр закрыт с сегодняшнего вечера и больше никогда не откроется.

– Театр не будет закрыт.

– Что?

Хаммерсмит встал из-за стола, и Каллоуэй понял, что еще не видел его во весь рост. Он был очень маленьким, почти лилипутом.

– Мы будем играть «Двенадцатую ночь», как объявлено в афишах, – промурлыкал Литчфилд. – Моя жена милостиво согласилась исполнять роль Виолы вместо миссис Дюваль.

Хаммерсмит захохотал хриплым смехом мясника. Однако в следующее мгновение он осекся, потому что в кабинете появился запах лаванды, и перед тремя мужчинами предстала Констанция Литчфилд, облаченная в роскошный черный наряд. Мех и шелка ее вечернего туалета торжественно переливались на свету. Она выглядела такой же прекрасной, как и в день своей смерти, даже у Хаммерсмита захватило дух, когда он взглянул на нее.

– Наша новая Виола, – объявил Литчфилд.

Прошло две или три минуты, прежде чем Хаммерсмиту удалось совладать с собой.

– Эта женщина не может вступить в труппу за полдня до премьеры.

– А почему бы и нет? – произнес Каллоуэй, не сводивший глаз с женщины. Литчфилд оказался счастливчиком: Констанция была головокружительно красива. Внезапно он стал бояться, что она повернется и уйдет.

Затем она заговорила. Это были строки из первой сцены четвертого акта:

Коль счастье наше так обречено

Зависеть от одежд, принадлежащих

Не мне, то не обнимешь ты меня,

Покуда место, время и фортуна

Не отдадут мне права быть Виолой.

Голос был легким и музыкальным; казалось, он звучал во всем ее теле, наполняя каждое слово жаром глубокой страсти.

И лицо. С какой тонкой и экономной выразительностью ее подвижные, удивительно живые черты передавали внутренний смысл поэтических строк!

Она была очаровательна. Ее чары не могли не околдовать их.

– Превосходно, – сказал Хаммерсмит. – Но в нашем деле существуют определенные правила и порядки. Она включена в состав исполнителей?

– Нет, – ответил Литчфилд.

– Вот видите, ваша просьба невыполнима. Профсоюзы строго следят за подобными вещами. С нас сдерут шкуру.

– Вам-то что, Хаммерсмит? – сказал Каллоуэй. – Какое вам дело? После того, как снесут Элизиум, вашей ноги уже не будет ни в одном театре.

– Моя жена видела репетиции и изучила все особенности этой постановки. Лучшей Виолы вам не найти.

– Она была бы восхитительна, – все еще не сводя глаз с Констанции, подхватил Каллоуэй.

– Каллоуэй, вы рискуете испортить отношения с профсоюзами, – проворчал Хаммерсмит.

– Это не ваши трудности.

– Вы правы, мне нет никакого дела до того, что будет с театром. Но если о замене кто-нибудь пронюхает, премьера не состоится.

– Хаммерсмит! Дайте ей шанс. Дайте шанс всем нам. Если премьера не состоится, то я уже никогда не буду нуждаться в профсоюзах.

Хаммерсмит вновь опустился на стул.

– К вам никто не придет, вы это понимаете? Диана Дюваль была кинозвездой, ради нее зрители сидели бы и слушали всю вашу чепуху. Но никому неизвестная актриса?.. Это будут ваши похороны. Готовьте их сами, если так хотите. Я умываю руки. И запомните, Каллоуэй, вы один будете во всем виноваты. Надеюсь, с вас живьем сдерут кожу.