Читаем Книги крови полностью

Вот оно что. Великое братство служителей Мельпомены. Каллоуэй чуть не сплюнул с досады. Слишком много он повидал так называемых союзников, которые при первом удобном случае старались толкнуть его в спину, – драматургов, назойливости которых он в свою очередь не выносил, актеров, которых изводил небрежными насмешками и колкостями. К черту братство, это была грызня голодных псов, как и в любой другой области людских профессий.

– Я питаю, – продолжил Литчфилд, – непреходящий интерес к Элизиуму.

Он довольно странно выделил слово «непреходящий». Оно прозвучало с каким-то похоронным оттенком. Непреходящий со мной.

– Вот как?

– Да, я провел немало счастливых часов в этом театре в течение многих лет. И искренне сожалею о том, что должен был прийти к вам с горькой вестью.

– С какой вестью?

– Мистер Каллоуэй, я вынужден сообщить вам, что ваша «Двенадцатая ночь» будет последней постановкой, которую увидит Элизиум.

Несмотря на то, что это сообщение не было неожиданным, оно тем не менее было болезненным. Выражение лица Каллоуэя не укрылось от внимания его гостя.

– Ах... так вы не знали. Не ожидал. Насколько понимаю, здесь предпочитают держать артистов в неведении? Служители Аполлона никогда не отказывают себе в подобном удовольствии. Месть уязвленного бухгалтера.

– Хаммерсмит, – пробормотал Каллоуэй.

– Хаммерсмит.

– Ублюдок.

– Его клану нельзя доверять. Вижу, вам не нужно говорить об этом.

– Вы думаете, театр будет закрыт?

– Увы, не сомневаюсь. Если бы он мог, то закрыл бы Элизиум завтра же.

– Но почему? Я поставил Стоппарда, Теннеси Уильямса – их всегда играют в хороших театрах. Зачем же закрывать? Какой смысл?

– Боюсь, исключительно финансовый. Если бы вы, подобно Хаммерсмиту, мыслили цифрами, то это было бы для вас вопросом элементарной арифметики. Элизиум стареет. Мы все стареем. Мы вымираем. Нам всем предстоит одна и та же участь: закрыть дверь с той стороны и уйти.

«Уйти» – в его голосе появились мелодраматические оттенки. Он как будто собирался перейти на шепот.

– Откуда у вас такие сведения?

– Я много лет был всей душой предан этому театру и, расставшись с ним, стал – как бы это сказать? – чаще прикладывать ухо к земле. Увы, в наши времена уже трудно возродить успех, который видела эта сцена...

Он ненадолго замолк. Как казалось, задумался о чем-то. Затем вернулся к прежнему деловому тону:

– Этот театр близок к своей кончине, мистер Каллоуэй. Вы будете присутствовать на ритуале его погребения. Вы ни в чем не виноваты, но я чувствую... что должен был предупредить вас.

– Благодарю. Постараюсь оценить. Скажите, вы ведь были актером, да?

– Почему вы так подумали?

– Ваш голос.

– Отчасти риторический, я знаю. И боюсь, с ним ничего не поделать. Даже если им попросить чашку кофе, то он звучит как голос короля Лира во время бури.

Он виновато улыбнулся. Каллоуэй начинал испытывать теплые чувства к этому парню. Может быть, он выглядел несколько архаично, даже немного абсурдно, но в его натуре была какая-то аристократическая скромность, которая понравилась Каллоуэю. Литчфилд не превозносил своей любви к театру, как большинство людей его профессии, и не призывал громы и молнии на головы тех, кто работал, например, в кинематографе.

– Признаться, я немного утратил свою былую форму, – добавил Литчфилд. – Но, с другой стороны, я уже давно не нуждаюсь в ней. Вот моя жена-Жена? Каллоуэй даже не подозревал, что у Литчфилда были гетеросексуальные склонности.

– Моя жена Констанция играла здесь довольно часто, и – могу сказать – с большим успехом. До войны, разумеется.

– Жаль, если театр закроют.

– Конечно. Но я боюсь, в последнем акте этой драмы никаких чудес не предвидится. Через шесть недель от Элизиума не останется даже камня на камне. Я только хочу, чтобы вы знали: за закрытием театра следят не одни лишь алчные и корыстолюбивые. Вы можете считать нас своими ангелами-хранителями. Мы желаем вам добра, Теренс, мы все желаем вам добра.

Это было сказано искренне и просто. Каллоуэя тронуло сочувствие его гостя. И стало немного совестно за свои честолюбивые амбиции. Литчфилд продолжил:

– Мы желаем, чтобы этот театр достойно закончил свои дни и принял добрую смерть.

– Какой позор...

– Сожалеть уже поздно. Мы совершили непростительную ошибку, когда предпочли Диониса Аполлону.

– Что?

– Продались бухгалтерам. Легитимности. Таким, как Хаммерсмит, чья душа, если она вообще есть, не превышает размеров моего ногтя, а цветом походит на серую вошь. Мы поддались малодушию и не послушались своего внутреннего голоса. Голоса, который служил поэзии и звучал под звездами.

Каллоуэй не совсем понял аллюзии своего гостя, но уловил основной смысл его высказываний и вновь почувствовал симпатию к Литчфилду.

Внезапно в торжественную атмосферу их разговора ворвался голос Дианы, раздавшийся из-за кулис:

– Терри? Это ты?

Чары были рассеяны: Каллоуэй даже не замечал, какое почти гипнотическое воздействие производило на него присутствие Литчфилда. Точно какие-то знакомые руки бережно укачивали его. Теперь Литчфилд отступил от края сцены и заговорщически зашептал.

– Одно последнее слово, Теренс.

– Да?