Читаем Книги Якова полностью

Сперва реб Мордке сам перевязывал Якова, обкладывал его амулетами, которые изготовлял, бормоча заклинания. Он также набивал ему трубку темным опиумом, потому что курение облегчало боль. Затем, однако, не в силах унять страдания любимого Якова, позвал женщину, старую и трясущуюся, лучшую целительницу в округе. О ней говорили, что это ведьма, очень известная, из тех, фессалоникийских, столетиями живших близ города и умеющих становиться невидимыми. Она смазала раны Якова отвратительной жидкостью, едкой и жгучей, так что крики Якова разносились, наверное, по всему городу. Колдунья произносила над стонущим от боли Яковом какие-то заклятия, на чрезвычайно странном языке, который никто не знал. Шлепала его по ягодицам, как мальчика, а потом отказалась брать плату, потому что говорила, что это никакая не болезнь, просто Яков линяет. Как змея.

Мы недоверчиво переглядывались, и реб Мордке расплакался, как дитя.

«Линяет, как змея!» Взволнованный, он воздел руки к небу и воскликнул: «Господь наш, во веки веков – благодарю Тебя!» А потом хватал всех и каждого за рукав и возбужденно повторял: «Змей-спаситель, змей, нахаш[95]. Разве это не свидетельство миссии Якова?» Его темные глаза блестели от слез, отражая крошечные огоньки ламп. Я смачивал повязки в теплом травяном отваре, как велела старуха, и прикладывал к покрытым коркой ранам. Даже не сами эти раны были ужасны, хотя боль они в самом деле причиняли очень сильную, но именно факт их появления. «Кто сделал это? Кто виноват?» – размышлял я поначалу гневно и негодующе. Однако теперь я знал, что никто не способен навредить Якову. Когда дух нисходит на человека, все в его теле должно измениться, выстроиться заново. Человек оставляет старую кожу и облекается в новую. Об этом мы беседовали всю ночь перед отъездом.

Мы с Нуссеном сидели на корточках под деревьями. Ждали какого-то чуда. Небо на востоке порозовело, запели птицы, затем к ним присоединился голос муэдзина. Когда солнце начало подниматься из-за горизонта, домики с плоскими крышами очертили длинные влажные тени и проснулись все ароматы мира: цветущих апельсиновых деревьев, дыма, пепла и гниющих объедков, выброшенных накануне на улицу. А еще ладана и ослиного помета. Я почувствовал, как меня наполняет невообразимое счастье: это чудо и знак того, что каждый день мир возрождается заново и дает нам новый шанс для того, чтобы совершать тиккун. Он отдается в наши руки доверчиво, словно огромное, пугливое животное, искалеченное и зависимое от нас. И мы должны его впрячь в наш труд.

«Останется ли на полу от Якова прозрачная оболочка?» – спросил взволнованный Гершеле, а я встал и в лучах восходящего солнца под протяжные крики муэдзина принялся танцевать.

В тот день Яков проснулся от гнева и боли. Он приказал собрать наши жалкие пожитки, и, не имея средств на путешествие по морю, мы сели на ослов и двинулись вдоль берега на восток.

Когда по пути в Адрианополь мы устроили привал на берегу, Яков шипел от боли, и хотя я делал ему примочки, это не помогало. Тогда одна из проезжавших на осле женщин, вероятно тоже ведьма, как и все жительницы Салоников, посоветовала войти в соленую морскую воду и стоять там, сколько хватит терпения. Яков сделал, как она велела, но вода отказывалась его принять. Он шатался в ней, падал, море выталкивало его, ослабевшего, на берег, тогда он пытался лечь на волну, но волны, казалось, убегали от него, оставляя на мокром песке. Затем – я сам это видел и говорю как свидетель – Яков воздел руки к небу и ужасно закричал. Он кричал так, что все путники останавливались, встревоженные, и рыбаки, чистившие сети, застыли на месте, и торговки, продававшие возле порта рыбу прямо из корзин, и даже моряки, только что прибывшие в порт, подняли головы. Мы с Нуссеном были не в силах это слушать. Я заткнул уши, и тут случилось нечто удивительное. Море вдруг приняло его в себя, набежала волна, и Яков погрузился в нее по шею, затем на мгновение полностью исчез под водой, мелькали только ладони и ступни, вода крутила его, словно деревяшку. Наконец он выбрался на берег и упал на песок, словно бы замертво. Мы с Нуссеном подбежали и, намочив свою одежду, оттащили его подальше: честно говоря, я решил, что Яков уже мертв.

Но после этого купания с него целый день клочьями сходила кожа, а под ней открывалась новая и здоровая, розовая, как у младенца.

Через два дня Яков выздоровел, и когда мы добрались до Смирны, снова был молод, красив и сиял, как прежде. И таким предстал перед женой.