Читаем Книги Якова полностью

Ента пристально рассматривает эту немецкую формулировку: und von ansteckender Seuche ist gottlob nichts zu spüren…[191]

Глядя на это, Ента понимает, что за паспортами скрывается гигантская вселенная государственного аппарата с его солнечными системами, орбитами, спутниками, феноменом кометы и таинственной силой гравитации, не так давно описанной Ньютоном. Причем эта система бдительная и чуткая, поддерживаемая сотнями и тысячами канцелярских столов и кучей бумаг, умноженная на ласковые прикосновения острых кончиков гусиных перьев и передаваемая из рук в руки, от стола к столу; листы бумаги порождают движение воздуха, возможно, малозаметное в сравнении с осенними ветрами, но тем не менее значимое в мировом масштабе. Где-то далеко, в Африке или на Аляске, оно может вызвать ураган. Государство – идеальный узурпатор, непримиримый правитель, порядок, установленный раз и навсегда (пока первая же война не сметет его с лица земли). Кто провел границу в этих зарослях бурьяна? Кто запрещает ее перейти? От чьего имени действует этот подозрительный офицер в перчатках и откуда эта подозрительность? С какой целью пишутся документы, что переносятся с места на место почтальонами и гонцами, почтовыми каретами, которых на каждой станции ждут свежие лошади?

Свиту Якова составляет молодежь, никого из стариков здесь нет. Кто-то остался в Варшаве и ждет, приглядывая за недавно начатыми коммерческими делами. Они младших детей учат у отцов-пиаристов, живут в Новом городе и каждое воскресенье ходят в костел. Другие, сбрив бороды, смешались с толпой на грязных улицах столицы, порой еще слышен легкий еврейский акцент, но и он тает, как снег весной.

Яков, закутанный в меха, едет в первой карете, рядом с ним – Авача, которую отец называет теперь исключительно Эва. Она разрумянилась от холода, и отец то и дело поправляет на ней меховую накидку. Девушка держит на коленях старую Рутку, которая время от времени грустно повизгивает. Не удалось уговорить ее оставить собаку в Варшаве. Напротив сидит Енджей Ерухим Дембовский, теперь сделавшийся секретарем Якова, поскольку Яковский (вместе с женой) опекает сыновей Господина в Варшаве. Рядом с Дембовским – Матеуш Матушевский. Когда офицер забирает паспорта, они хранят молчание. Верхом едет повар Казимеж с двумя помощниками, Юзефом Накульницким и Франтишеком Бодовским, а также Игнаций Цесирайский, чью помощь Яков высоко оценил еще во время пребывания в Ченстохове.

Во второй карете теснятся женщины. Магда Голинская, бывшая Езежанская, подруга Эвы Франк, на несколько лет старше ее, высокая, уверенная в себе, по-матерински заботливая, преданная. За горничную – Ануся Павловская, дочь Павла Павловского, он же Хаим из Буска, брата Нахмана Яковского. Ануся выросла красивой девушкой. За прачек – Роза Михаловская и Тереза, вдова Лабенцкого. С ними Ян, Янек, Игнаций и Яков, у которых еще нет фамилий, поэтому дотошный офицер вписывает в соответствующие рубрики Forisch[192] и Fuhrmann[193]. Яков путает их имена, а забывшись, всех мальчиков зовет Гершеле.

Начиная с Остравы уже видно, насколько это другая страна, упорядоченная и чистая. Дороги мощеные, и, несмотря на грязь, по ним можно спокойно передвигаться. У трактов стоят корчмы, вовсе не еврейские, которых они, впрочем, избегали, пока ехали через Польшу. Но Моравия – это ведь край правоверных, в каждом местечке кто-нибудь найдется – хотя они другие, более замкнутые в себе, думают свое, а внешне выглядят как настоящие христиане. Ерухим Дембовский, которого Яков теперь забавно именует уменьшительным Ендрусь, с любопытством выглядывает в окошко и цитирует слова какого-то каббалиста: мол, строка из псалма 13:3: «Все уклонились, сделались равно непотребными; нет делающего добро, нет ни одного» – имеет то же числовое значение, что и еврейское название Моравии – Мехрин.