Ян родился уже в неволе, младшим из девяти детей. Когда он был ребенком, его родителям приходилось отрабатывать четыре дня крепостного права в неделю, когда женился – таких дней стало уже семь. Это означало, что на хозяина должна была трудиться вся семья. Нередко собственную землю приходилось обрабатывать в воскресенье, даже в костел некогда было сходить. В усадьбе работали две старшие сестры Яна – одна кухаркой, другая растапливала печи. Когда она забеременела, хозяин выдал ее замуж в соседнюю деревню. Тогда Ян впервые попытался бежать. Однажды он слышал от случайных людей, которые иногда проезжали через деревню и останавливались перед корчмой, что, добравшись до северного моря, можно наняться на корабль и уплыть в другие страны, где живется лучше и богаче. Молодой и неопытный, Ян отправился пешком, закинув за плечо узелок на палке, довольный и самоуверенный. Спал в лесу и вскоре обнаружил, что там полно подобных ему беглецов. Но хозяйские батраки поймали его в нескольких милях от дома. Избили до крови и бросили в тюрьму, которой служила яма под сараем. Ян провел в ней четыре месяца. Потом его посадили на дыбу и публично выпороли. Следовало еще радоваться, что наказание такое мягкое. После всего этого хозяин велел ему жениться на девушке из имения, уже явно беременной. Так поступали с беспокойными мужчинами – усмиряли семьей и детьми. Но Ян не успокоился, девушку так и не полюбил, ребенок умер, а жена куда-то бежала из деревни. Якобы сделалась продажной девкой в корчмах Збаража, а потом Львова. Некоторое время Ян послушно трудился и учился ткачеству в чужой мастерской, но когда однажды зимой умерли отец и мать, один за другим, тепло оделся и, забрав все их сбережения, запряг лошадь в сани и решил ехать под Ясло, к родственникам отца. Он знал, что хозяин действует жестоко, но вяло, по морозу никому не захочется его догонять. Удалось добраться до Перемышля, там Яна остановила стража и арестовала, так как у него не было документов и он не мог объяснить, кто такой и что там делает. Через два месяца объявились люди хозяина. Связали Яна, словно свинью, бросили в сани и повезли обратно. Ехали несколько дней, потому что дороги оказались засыпаны снегом и под этим предлогом можно было не торопиться. Как-то раз конвоиры оставили Яна в санях и пошли в корчму пить. Когда они вот так останавливались где-нибудь, а он ждал, связанный, люди молча смотрели на него, и в глазах у них плескался ужас: больше всего пугала мысль, что с ними может случиться нечто подобное. Потому что крестьянин, сбежавший во второй раз и сумевший уйти так далеко, можно сказать, мертв. Когда Ян просил воды, люди боялись выполнить его просьбу. В конце концов какие-то пьяные торговцы скорее шутки ради, чем из желания помочь ближнему, освободили его ночью возле корчмы, где люди хозяина напились вусмерть. Но у Яна все равно не было сил бежать. Хозяйские палачи поймали его и еще одного беглеца и спьяну так их избили, что те потеряли сознание. Испугавшись хозяйского гнева, они попытались было привести их в чувство, но потом решили, что крестьяне мертвы, и оставили их в дубовой роще, засыпав снегом, чтобы скрыть грех. Тот, второй, сразу умер. Ян лежал лицом вниз; каким-то чудом его нашли проезжавшие мимо на нескольких телегах евреи.

Он очнулся несколько дней спустя в рогатинском коровнике Шоров, среди животных, окруженный запахом навоза и их тел, их теплом. Чужой язык вокруг, чужие лица: Ян подумал, что умер и находится в чистилище, только чистилище почему-то еврейское. И здесь ему придется провести вечность, припоминая свои мелкие и невинные крестьянские грехи и горько о них сожалея.

Кузен и кузина заключают соглашение и начинают военные действия

– Ты мне не дядя, а я тебе не тетя. Я в девичестве – Потоцкая. В крайнем случае ты можешь быть родственником моего мужа, но я вашей родословной не знаю, – говорит ему Коссаковская и велит сесть.

Катажина сидит, обложившись бумагами, кладет написанное поверх стопки – дальше этим займется Агнешка, с которой они теперь неразлучны: подсушит чернила песком.

«Что у нее за дела?» – думает Моливда.

– Я присматриваю за обширными угодьями, проверяю счета, веду переписку, муж мой не большой любитель всего этого, – отзывается она, словно прочитав его мысли, и Моливда удивленно приподнимает брови. – Слежу за делами семьи, сватаю, информирую, договариваюсь, устраиваю, напоминаю…

Каштелян, ее супруг, разгуливает по комнате с рюмкой ликера, вышагивает забавно, точно цапля, подволакивая ноги по турецкому ковру. Подошвы быстро сотрутся, думает Моливда. На нем бледно-желтый кафтан, сшитый специально на его нескладную фигуру, так что в нем Коссаковский смотрится даже элегантно.

– Моя любезная женушка – это целая институция. Ей бы и королевский секретариат позавидовал, – весело замечает он. – Она даже в моих семейных связях разбирается, о моих родственниках заботится.