В день похорон процессия, состоящая из представителей всех трех католических обрядов – латинского, униатского и армянского, а также шляхты и государственных сановников, ремесленных цехов, военных и простого люда, под звуки выстрелов и залпов направилась к собору. В разных частях города звучали прощальные речи, а завершающую произнес провинциал иезуитов. Торжества продолжались до одиннадцати часов вечера. На следующий день прошли мессы, и лишь в семь часов вечера тело упокоилось в могиле. По всему городу горели факелы.

Хорошо, что ударил мороз – и почерневшее тело епископа Дембовского превратилось в замороженный кусок мяса.

О пролитой крови и голодных пиявках

Однажды вечером, когда Ашер стоит, прислонившись к дверному косяку, и смотрит, как женщины купают маленького Самуила, слышится стук в дверь. Он неохотно открывает и видит молодого человека, расхристанного, в крови, бормочущего отчасти по-польски, отчасти на идише, умоляющего пойти с ним, чтобы спасти какого-то раввина.

– Элишу? Какого Элишу? – спрашивает Ашер, но уже закатывает рукава и снимает с вешалки пальто. Он берет свой докторский чемоданчик, который, как и полагается, тщательно собран и всегда стоит у порога.

– Элишу Шора из Рогатина, на него напали, избили, поломали, Иисусе Христе, – бормочет мужчина.

– Кто ты? – спрашивает потрясенный этим «Иисусе Христе» Ашер, когда они спускаются по лестнице.

– Я Грицко, Хаим, неважно, вы только, милостивый пан, не пугайтесь, столько крови, столько крови… Мы во Львов по делам приехали…

Он ведет Ашера за угол, в переулок, а затем на темный двор, они спускаются по ступеням в низкую комнату, освещенную масляной лампой. На кровати лежит старик Шор – Ашер узнает его по высокому лбу с залысинами, хотя лицо залито кровью, рядом старший из сыновей, Соломон, Шломо, а за ним Исаак и еще какие-то люди, которых он не знает. Все в крови, в синяках. Шломо держится за ухо, между пальцами просачиваются струйки крови и застывают темными полосками. Ашер хочет спросить, что случилось, но изо рта старика вырывается хрип, и доктор бросается к нему, чтобы осторожно приподнять, иначе без сознания он может захлебнуться собственной кровью.

– Посветите мне, – говорит он спокойным, решительным голосом, и сыновья поспешно зажигают свечи. – И дайте воды, теплой.

Осторожно сняв с Элиши рубашку, Ашер видит на груди раввина ремешок с мешочками, в них – амулеты; хочет их снять, но ему не позволяют, поэтому он только отодвигает их в сторону, на плечо раненого, чтобы обнажить сломанную ключицу и большой синяк на груди, приобретший фиолетовый цвет. У Шора выбиты зубы и сломан нос, из рассеченной брови льется кровь.

– Жить будет, – говорит Ашер – возможно, слишком поспешно, но ему хочется их успокоить.

Тогда они начинают шепотом петь, именно так, шепотом, но Ашер не понимает слов, только догадывается, что это на сефардском языке – какая-то молитва.

Ашер отводит раненых к себе домой, там у него бинты и медицинские инструменты. Соломону нужно перевязать ухо. В полуоткрытую дверь заглядывает Гитля. Молодой Шор скользит взглядом по ее лицу, но не узнает, она немного поправилась. Впрочем, как ему может прийти в голову, что женщина врача – стражница, та самая, которая не так давно была с Яковом.

Перевязанные раненые уходят, а Гитля, размашисто нарезая лук, напевает себе под нос сефардскую молитву. Все громче.

– Гитля! – говорит Ашер. – Прекрати это бормотание.

– В городе говорят, что епископ превратился в призрака и теперь ходит вокруг своего дворца и исповедуется. Это защитная молитва. Древняя, поэтому действенная.

– Что ж, каждый из нас станет после смерти призраком. Прекрати, малыш пугается.

– Что ты за еврей, если не веришь в призраков? – Гитля улыбается и вытирает луковые слезы фартуком.

– Ты тоже не веришь.

– Евреи радуются! Это великое чудо, большее, чем те, что происходили в былые времена. Про епископа говорили, что это Аман, а теперь, когда он умер, можно бить еретиков. Старый Рапапорт издал указ, ты слышал? Что убийство еретика – мицва[129]. Ты слышал?

Ашер ничего не говорит. Паклей промокает кровь, протирает тряпочкой инструменты и укладывает в сумку, потому что должен немедленно идти делать кровопускание некоему Дейму, главному почтмейстеру, – тот страдает от апоплексии. Заходит еще в кладовку, где держит в банках пиявок. Выбирает самых маленьких, самых голодных: Дейм – мужчина некрупный, так что лишней крови в нем не так много.

– Закрой за мной дверь, – говорит он Гитле. – На оба засова.