В деревне на турецкой стороне собираются люди, потому что в Польшу стражники не пропускают. Якобы там свирепствует чума. Какие-то музыканты, усталые, возвращающиеся со свадьбы, уселись прямо на бревна, которые сплавляют по реке. У них есть барабаны, флейты и багламы – маленькие струнные инструменты. Один наигрывает какую-то печальную музыкальную фразу, раз за разом повторяя те же самые звуки.

Яков останавливается рядом с ними, сбрасывает плащ, и его высокая фигура начинает ритмично двигаться. Сначала он притоптывает ногой, подгоняя музыканта, который неохотно подчиняется этому ритму, более быстрому, чем ему бы хотелось. Теперь Яков раскачивается из стороны в сторону и все быстрее перебирает ногами, прикрикивает на музыкантов, которые догадываются, что этот странный человек требует, чтобы они тоже играли. Откуда-то появляется пожилой мужчина с сантуром – турецкими цимбалами, и когда через мгновение он присоединяется к играющим, мелодия приобретает законченную форму, в самый раз для танца. Тогда Яков кладет руки на плечи двум притоптывающим зевакам, и вот они делают первые небольшие шаги. Барабаны отбивают отчетливый ритм, который несется по воде на другой берег и вниз по течению. Тут же к танцу присоединяются турецкие погонщики скота, купцы, подольские крестьяне – все бросают на землю дорожные мешки, сбрасывают тулупы. Танцоры выстраиваются в ряд, затем концы смыкаются, образуя круг, который тут же начинает вращаться. Люди, привлеченные шумом и суматохой, тоже принимаются притоптывать, а потом, словно бы отрешенно, словно устав ждать, словно решив поставить все на одну карту, присоединяются к танцующим. Затем Яков ведет их вокруг повозок и озадаченных лошадей, его сразу видно по высокой шапке, но, когда та падает, уже непонятно, что он главный. За ним несется Нахман, точно впавший в экстаз святой – руки воздеты, глаза прикрыты, на лице блаженная улыбка. И какой-то нищий, несмотря на хромоту, пускается в пляс, скалит зубы, таращит глаза. Женщины, глядя на него, смеются, а он корчит им рожи. Чуть поколебавшись, к ним присоединяется молодой Шломо Шор, который вместе с отцом ждал здесь Якова, чтобы тот благополучно перевел их через границу, – полы шерстяного пальто развеваются вокруг его тощей фигуры. За ним скользит одноглазый Нуссен, а дальше, довольно неуклюже, – Гершеле. К хороводу присоединяются дети и прислуга, всех их облаивает пес – то подбежит к топающим ногам, то отпрыгнет назад. Какие-то девушки бросают коромысла, с которыми пришли по воду, и, приподнимая юбки, дробно топочут босыми ступнями – маленькие, хрупкие, даже до груди Якову не достают. И толстая крестьянка в деревянных башмаках, выложенных внутри соломой, тоже уже начинает подергиваться в такт музыке, а турецкие контрабандисты, торгующие водкой, пускаются в пляс, прикидываясь порядочными людьми. Барабанная дробь делается все стремительнее, и все быстрее двигаются ноги танцующих. Яков начинает кружиться, словно дервиш, танцевальный круг разрывается, люди со смехом валятся на землю, потные, раскрасневшиеся от напряжения.

И на этом все заканчивается.

Потом к Якову подходит турецкий стражник с огромными усами.

– Кто ты? – спрашивает он его по-турецки, грозно. – Еврей? Мусульманин? Русин?

– Не видишь, что ли, дурак? Я танцор, – отвечает запыхавшийся Яков. Он склоняется, уперев руки в колени, и отворачивается от спрашивающего, словно желая показать ему задницу.

Стражник хватается за саблю, оскорбленный словом «дурак», но старик Шор, до сих пор сидевший в телеге, успокаивает его. Хватает за руку.

– Что это за идиот? – спрашивает разъяренный стражник.

Реб Элиша Шор отвечает, что это – божий человек. Но турок не понимает, чтó он хочет сказать.

– Мне кажется, он сумасшедший, – пожимает плечами стражник и уходит.

Ris Polonia mapa2

III

Книга Пути

Ris 246. Ksiega Drogi_kadr

13

О теплом декабре 1755 года, то есть месяце тевет 5516, о стране Полин и чуме в Мельнице

Путники стоят на берегу Днестра – том, что низкий, южный. Тусклое зимнее солнце заставляет отбрасывать красные тени всё, чего достигают его лучи. Декабрь на удивление теплый, прогретый, совсем другой, чем обычно. Воздух, словно сплетенный из холодных и теплых дуновений, пахнет свежестью, вскопанной землей.

Перед ними высокий крутой берег на той стороне, уже исчезающий в тени: солнце обошло эту темную стену, на которую предстоит взобраться.

– Полин, – говорит старик Шор.

– Польша, Польша, – повторяют все радостно, и глаза их от улыбок делаются узкими, как щелочки. Шломо, сын Шора, начинает молиться и благодарить Господа за то, что они добрались, целыми и невредимыми, по-прежнему все вместе. Он тихо произносит слова молитвы, остальные присоединяются, бормочут рассеянно, думая о своем; ослабляют подпруги, стаскивают влажные от пота шапки. Сейчас они перекусят и выпьют. Отдохнут перед переправой.