– Это правда, – сказал келарь, – что часто нас вводит в соблазн видимая сторона вещей; справедливо говорят, что первыми во всякой битве бывают побеждены глаза. Но одно дело, когда это вызвано случайностью, другое – когда умыслом, и на то нам и дан разум, чтобы противиться чувствам. Катон в сенате говорил о сказочном богатстве Карфагена, его стенах, полных юношами и мужами, тучных полях и старинной ненависти к Риму. Закончив речь, он вытряс из складок тоги свежие фиги: они посыпались на пол, удивляя сенаторов красотой и размером, а Катон прибавил, что земля, их рождающая, лежит в трех днях пути от Рима. Невозможно было лучше поразить их умы наглядностью вещей: они словно увидели этот враждебный город прямо перед собою, и с тем большей ясностью, что не были готовы к такому повороту речи. А бывает такое, что люди устраивают зрелище, противное их подлинным намерениям, затевая одно, а показывая другое; это зовут обманом, а можно было бы назвать иронией, если уж злоупотреблять словами. Гай Каний, приехав в Сиракузы, не раз говорил, что хотел бы купить небольшое имение, чтобы друзей принимать и развлекаться без помех. Пифий, меняла, сказал ему, что продажного имения у него нет, но он может пользоваться его имением как своим. Он пригласил Кания на пир, а перед этим созвал всех местных рыбаков и просил целый день ловить рыбу подле его имения, растолковав, для чего это ему нужно, и они согласились. Назавтра является Каний, пир ему задают великолепный, но больше всего он дивится, что рыбачьи лодки вьются вокруг, как пчелы в ясный день, ловят и сваливают рыбу к ногам Пифия. Тот говорит, что дивиться нечему: вся рыба, сколько ни есть ее в Сиракузах, стадится здесь, потому рыбаки и снуют у его усадьбы. Каний загорается желанием ее купить, Пифий жмется, Каний настаивает, Пифий уступает; Каний платит не торгуясь и на следующий же день созывает друзей. Оглядывается, ища лодки, и не находит ни одной; спрашивает у соседа, не праздник ли нынче у рыбаков: «Нет, – говорит тот, – но они обыкновенно здесь и не ловят; потому я вчера не мог взять в толк, что здесь такое творится». Рассердился Каний, да поздно. Но у кого есть разум, тот различит ложь и истину, пусть они схожи, как Мессала с Меногеном, и рассечет любой призрак, обольщающий других. Когда прибыли в Антиохию императорские слуги, дабы отыскать и казнить всех магов, Симон, досадуя на тех, кто чтил его, как бога, а потом отошел от него, придал свои черты Фаустиниану, словно воск запечатав, чтобы он был вместо Симона схвачен и убит, сам же спешно ушел из тех краев. Когда Фаустиниан пришел к апостолу Петру и своим сыновьям, ужаснулись сыновья, видя лицо Симона, но слыша отчий голос: отбегали прочь с проклятьями, он же стенал и оплакивал себя. Один Петр, видя природное его обличье, сказал его сыновьям: «Что бежите и проклинаете отца своего?» – а ему самому: «Не печалься; выйди на торжище и, обратившись к людям как Симон маг, обличи все клеветы, которые он возвел на меня, называя чародеем и человекоубийцею; потом приду я, чужое лицо с тебя совлеку и верну истинное; верь мне». Так оно и сделалось, к посрамлению мага и нашей веры прославлению.

IV

– Когда я слушаю твои похвалы разуму, – сказал госпиталий, – то думаю вот о чем. Из благ, сущих в мире, это едва ли не единственное, которое не рождает зависти, ибо каждый доволен собственным, а предложи ему заимствоваться чем-нибудь у соседа, при условии, что тот не заметит пропажи, разум, я полагаю, будет последним, чего ему захочется. Если бы меня спросили, каково определение разума, я, наблюдая эту удивительную особенность, сказал бы: это благо, которое не вызывает у окружающих убеждения, что человек, им наделенный, благоденствует. А поскольку зависть – чувство низкое, нам следует лишь желать, чтобы разум и впредь оставался вещью, свободной от досаждений этого рода; но в остальном я не вижу особых поводов радоваться. Есть в Риме дворец Корнутов, то есть Рогатых, высокий и пространный, а по стенам множество изображений и все с рогами, даже и Юпитер среди прочих. Говорят, в семействе Корнутов, построивших этот дворец, были мужи великие и славные, но надменные и суровые в отношении и врагов и граждан, оттого и получившие свое прозвище. Вот люди, пожелавшие, чтобы, коли они почитаются рогатыми, так пускай весь мир будет рогат с ними вместе: они приложили все свое остроумие, чтобы добиться этого, и ждут, когда ты, брат Петр, их похвалишь.