<p>Книга третья</p>

<p>I</p>

Тут госпиталий сказал:

– Помню, в книге о славе мучеников, сочиненной блаженным Григорием, я прочел, что наши сочинители опасаются писать в похвалу Кассиану, поскольку едва кто дерзнет взяться за его деяния, им овладевает бес или уводит его внезапная кончина. Как думаешь, отчего это? Не сказано, что это постигает лишь тех, кто оскорбит святого небрежными или лживыми писаньями; если же кто берется восхвалить смерть святого, драгоценную в очах Господних, со всяким усердием и благоговением, но от своей затеи впадает в такие тяготы, – ради чего Бог его наказывает или попускает бесам? И почему не происходит подобного в отношении других святых?

– Не знаю, что сказать, – отвечал келарь. – Я не нахожу этому приличного объяснения; если бы приступил ко мне человек богобоязненный и искушенный в словесности, спрашивая, писать ли ему нечто в похвалу святому Кассиану, я не знал бы, ободрять мне его или отговаривать. Видимо, тут мы имеем дело со скрытой причиной.

<p>II</p>

– Как по мне, – сказал госпиталий, – в этом нашем театре всего печальнее, что никогда не знаешь, какое место тебе в нем отведено. Будь я писатель или вообще человек, одаренный от небес несравненной отвагой, я вывел бы перед вами великого Сципиона с рассказом, как он, живя вдали от римских дел и заслышав, что идут на его усадьбу толпою разбойники, расставил челядь на крыше, готовясь защищать дом от их буйства, пока ему не донесли, что разбойники кланяются и смиренно просят позволения посмотреть на него как на некое божество и поцеловать ему руку; но я не наделен такой предприимчивостью и потому не стану смущать Сципиона в его покое. В сицилийском городе Энгии, державшем во время войны сторону Ганнибала, один человек по имени Никий увещевал земляков передаться римлянам и укорял их недальновидность. За ним стали следить, чтобы схватить и выдать карфагенянам, он же, приметив это, стал открыто поносить богинь-матерей, чтимых его согражданами, и осмеивать их в каждом разговоре, к великой радости своих врагов, наблюдавших, как он собирает угли себе на голову. В день, когда его намеревались схватить, он держал речь перед народом и вдруг умолк и опустился на землю. Все ждали в изумлении, а он поднял голову и застонал, сперва глухо, потом все громче, и, вскочив и разодрав на себе ризы, полунагой кинулся вон из безмолвного собрания, вопя, что его преследуют богини-матери. И так как никто не дерзнул остановить человека, впавшего в руки богов, Никий, не упустив ни одного крика и движения, сродного полоумным, беспрепятственно добежал до городских ворот и, покинув город, отправился к Марцеллу. В этом случае людям казалось, что они видят меньше того, что совершается, меж тем как видели больше, ибо их ум дорисовывал главное по своей догадке. Марк Антоний, когда удил рыбу со своей царицей, был смущен, вытянув вяленую; тогда другие поняли, что под водой есть некий замысел, а сам он, думавший, что себе устроил потеху, сделался потехой для других. Трагический актер Пол, потерявший любимого сына, по окончании траура вернулся к своему ремеслу. Чтобы выйти на сцену Электрой, несущей мнимый прах Ореста, он, взяв урну из сыновней гробницы, обнял ее, словно Ореста, и если бы те, кто дивился его искусству, ведали, что не притворным, но истинным плачем и жалобами полнится театр, они могли бы убедиться, сколь великую долю, по слову Сенеки, составляет в наших дарованиях скорбь.

<p>III</p>