Читаем Книга рыб Гоулда полностью

Многие годы я рисовал рыб, и удивительно ли, что под конец я им изменил. Я покинул их, сжёг, но так и не разлюбил; я был подобен Вольтеру, который так боготворил мадам дю Шатле, что изменял ей с целым табуном других женщин, пока у неё не завязалась короткая связь с другим, от коего она понесла. Слишком поздно Вольтер понял, что рискует потерять, и воротился — лишь для того, чтобы увидеть, как его величайшая любовь умирает в родах, — вот почему трудно не признать в высшей степени справедливым, что, послужив причиной такого несчастья, он превратился в пустоголовую бутыль для одеколона, обречённую до скончания веков дарить женщинам наслаждение.

Снаружи наш мир похож на красную, тлеющую головешку. Изнутри же него я коричневыми чернилами, сделанными в отчаянии из последнего, что у меня осталось, — слюны и метательного снаряда, обычно припасаемого для Побджоя, — начинаю описывать последние часы, мои и нашего поселения, какими их прожил простой каторжник; и правда жизни требует, чтобы их живописали умброй, ибо только ею такой, как я, может выразить свой протест, всю свою ярость, ненависть и страх перед нашим дерьмовым миром; и сделать это нужно измазанными в дерьме руками, посреди тюремных стен, покрытых такими же тёмно-коричневыми разводами, в надежде — кстати, не слишком слабой, — что любовь, выполняя последнюю просьбу, не оставит его, если только он сумеет поглубже копнуть и поискать её среди продуктов собственного распада.

Вилли Гоулд предпочёл бы иметь в запасе побольше слов и побольше листов бумаги, оставшейся от Побджоя, но теперь это уже не имеет большого значения: прочитайте его пачкотню и поймите её, как знаете — как оправдание «поискам другого пристанища», по выражению Побджоя; как восстание против мрака — так выразился бы какой-нибудь критик; как свидетельство веры, если вам это больше по душе; либо, в соответствии с собственным его предпочтением, как признание неудачника в полном своём крахе.

Вот уже много лет я рисую рыб, и должен сознаться, то, что начиналось как обман, по приказу, позже перешло в ненавязчивую потребность, затем — в преступное деяние, а в итоге стало моей любовью. Сперва я пытался, в меру скромных своих дарований, создать некую повесть о здешних местах и людях, разных разностях, с ними приключающихся, и передать всё это через рыб. В то время я думал запечатлеть типы самых что ни на есть рядовых каторжан, безликих бедолаг, которые никогда не попадают на портреты, которые существуют помимо собственных тел лишь в качестве статей приговора, предусматривающего высылку, списка особых примет, перечня назначенных наказаний, специальной синей татуировки на груди и плечах, сделанной порохом и заросшей волосами, грошового талисмана на морщинистой шее, который напоминает о крепкой и сладкой плоти подарившей его молодой женщины, да ещё памяти, угасающей быстрей, чем надежда.

Я полагал, что научился рисовать рыб лучше, чем кто-либо ещё за всю историю живописи; что ни Рембрандт ван Рейн, ни Рубенс, ни какая-нибудь знаменитость эпохи Возрождения не достойны даже держать свечку, когда этим занимается Вилли Гоулд; что картины с моими рыбами со временем украсят лучшие дома, а способы изображения жабр и чешуи будут восхваляться многими поколениями профессоров в напудренных париках.

Я способен был заполнить целую лондонскую галерею портретами превращённых в рыб людей, чтобы те, кто придёт посмотреть мои картины, вскоре обнаружили самих себя плавающими в диковинном, незнакомом океане, исполнились великой жалостью к себе подобным и великой любовью к тем, кто с ними не схож, и всё это было бы очень сложно и очень понятно, и объяснить этого они никогда никому не смогли бы.

Затем я увидел всю суетность такого подхода. Меня уже не только не заботило, где могут повесить мои рисунки, но даже не волновало, насколько точными или правильными они кажутся с точки зрения, столь важной для Доктора, то есть с позиции всевозможных научных трудов, вдохновлённых системой Линнея. Я же просто хотел поведать историю любви, и она оказалась о рыбах, обо мне, обо всём на свете. Но я не мог нарисовать всё на свете, ибо умел рисовать только рыб и лишь таким путём рассказывать о своей любви, а поскольку даже это я не умел делать очень уж хорошо, вам может показаться, что это не такая уж стоящая история.

Я постарел. Мой патрон превратился в свиное дерьмо. Я был осуждён на смертную казнь. Мы подожгли наш мир, и он запылал. Я понял, что не рыб пытался уловить в свои сети, но воду, то есть само море, а сети ведь не могут удержать воду, да и я не умею рисовать море.

И всё-таки я продолжил писать свою «Книгу рыб», потому что не мог выразить её содержание иначе, например смехом или танцем, как это, наверное, получилось бы у Салли Дешёвки; я не мог передать его плаванием и прожить, как это делают мои модели, ибо мне доступны лишь наименее адекватные способы передачи мыслей — те образы и слова, которые возникают под моей кистью, под моим пером уже навеки застывшими, мертворождёнными.