– Только первые два тома, и потом ещё одиннадцатый. В своих заметках Ариэль дошёл до седьмого тома, когда до него добрался убийца, посланный Федрой. Что содержат остальные тома, не знает никто, кроме тебя.

– Федра не приказывала убить Ариэля или кого-либо ещё. Экслибр должен был украсть одиннадцатый том, и всё.

– Почему именно одиннадцатый?

– Потому что в нём предсказывается появление экслибров – одно из необдуманных пророчеств, которые я лишь обозначил и которые затем неожиданно вырвались из-под контроля и зажили собственной жизнью. Как навязчивая идея, которую ты записываешь, чтобы от неё отделаться, не предполагая, как долго ещё она будет тебя преследовать. Если бы я знал, какие последствия будут иметь несколько опрометчивых предложений… Но я тогда не ведал, что творил.

– Ну, в любом случае ты был очень изобретателен.

– Долгое время я вообще не принимал всего этого всерьёз. Весь этот проект мира, законы библиомантики… Это была просто игра, способ убить время для человека, который не знает, про что бы ему такое написать. По мере того как написанное начинало сбываться, я постепенно стал понимать, что нужно быть осторожным. Бремя ответственности давило на меня слишком сильно, поэтому в последнем, двадцать четвёртом, томе у меня есть персонаж, который описывает мне мир библиомантики из будущего и подаёт мне самую мысль о его создании.

– Если бы в моём времени библиомантика не существовала, я бы не смогла рассказать тебе о ней.

– А если бы ты не рассказала мне о ней, я бы не смог создать её у себя в девятнадцатом веке. Классический временной парадокс: чем больше о нём размышляешь, тем больше он превращается в чёрную дыру, засасывающую в себя всё остальное, и прежде всего законы логики. Однако истории похожи на реальность. Иногда в них существуют провалы, несоответствия, которые, к сожалению, не способны изменить главное – людей, которые действуют в них, и их образ мыслей и чувств.

– Что там написано про меня? – спросила Фурия.

– Что на свете существует ещё кто-то, способный запустить изменение этого мира. Одна девочка, которую зовут Фурия Саламандра Розенкрейц, рождённая в 1999 году. Что только я и она могут переписывать «Книги творения» и таким образом изменять структуру мира библиомантики.

При других обстоятельствах Фурия, вероятно, не поверила бы ни единому слову Зибенштерна. Однако она вспомнила, что сотворила с Изидой, изменив прошлое, и о непредвиденных последствиях этого деяния, затронувших весь мир. Чтобы спасти жизнь Изиды, Фурия превратила её в экслибру из книг Зибенштерна, допустив тем самым возможность экслибрам быть библиомантами. Сама того не желая, она обеспечила равновесие сил между библиомантами и экслибрами, и по сей день никто не мог предсказать, какие последствия это равновесие будет иметь в долгосрочной перспективе.

– Я ненавижу тебя за то, что ты дал мне столько власти, – ровным голосом произнесла она.

– Я сделал это потому, что когда-то ты очень много для меня значила, – возразил он. – Ты подтолкнула меня к созданию мира библиомантики, когда мы стали переписываться, и начала рассказывать мне о будущем, в котором ты жила. Фактически ты взяла меня за руку и показала, что мне надлежит делать. Я сотворил этот мир для тебя, Фурия, чтобы в один прекрасный день ты тоже воплотилась в жизнь. Мысль о том, что ты так и останешься мечтой, моей собственной выдумкой, была для меня непереносима. Я хотел, чтобы ты стала реальностью, девочкой из плоти и крови. Девочкой, в которую я влюбился в семнадцать лет.

Что она могла возразить на это? Её пальцы крепче вцепились в проржавевшие перила, и она начала считать огоньки костров, горевших внизу. Фурия не хотела углубляться в то, что только что услышала. И меньше всего на свете хотела принимать на себя ответственность, которую взвалил на неё Зибенштерн.

– Я даже не в состоянии как следует присматривать за младшим братом, – произнесла Фурия после долгого молчания. – Когда я взяла на себя ответственность за жизнь Изиды, первое, что я натворила, – перевернула с ног на голову весь мир библиомантики. К чему бы ты ни стремился, ты выбрал неподходящую кандидатуру. Я никогда в жизни не изменю ни единого слова в «Книгах творения». Клянусь!

– Ты единственная, кто ещё может это сделать. Я потерял свои способности библиоманта давным-давно. Даже если бы я хотел, я бы больше не смог изменить ничего. А ты сможешь.

«Ты попытался, – подумала Фурия. – А я тебе не дала этого сделать».

Разве тем самым Фурия не взвалила на себя ту ответственность, от которой она с таким жаром отказывалась сейчас?

– Ненавижу истории о пророчествах, – произнесла она. – И о девочках, которые спасают мир.

– Кто говорит о спасении мира? – возразил Зибенштерн.

Глава седьмая

– Ты это имел в виду? – спросила Фурия и отступила на несколько шагов от перил. – Когда ты сказал, что когда-нибудь я сама захочу написать последнюю пустую книгу, ты думал, что сможешь убедить меня увидеть этот мир твоими глазами? Решить, что мир заслуживает уничтожения?