«Я вне вашего мира, — писал Трокки одному из своих друзей в шестидесятые, вскоре после того, как он покинул Сен-Жермен-де-Пре ради Гринвич-Виллидж. — И впредь я не подчиняюсь вашим законам». Проблема была в том — и в глубине души он это знал — что перебравшись в конце пятидесятых в Америку Трокки сознательно вступал на территорию врага, в климат, намного более непримиримый по отношению к наркотикам, чем любая другая часть света, какую он мог избрать. Но как бы он не отрицал существование законов, они были и действовали, и, как показали дальнейшие события, он не сумел их избежать. Когда он прилетел в страну в 1961-м году, имея, должен отметить для занесения в протокол, не один а целых два Джордж-Плимптоновских костюма (это — отдельная история), ему вполне реально угрожала смертная казнь, а жена маялась в тюрьме штата. Однажды я спросил его, неужели эта постоянная опасность, необходимость весь день оглядываться по сторонам, неужели они не изматывают, не утомляют его. «Вовсе нет, Дик, — убежденно ответил он со своим чарующе-мелодичным шотландским акцентом. — Напротив, очень придает сил возможность обыграть козлов в их же жалкой грязной игре». Действительно ли он так думал? Может быть, временами, но точно не постоянно.

Когда я писал о Трокки лет этак десять назад, выразив сожаление о том, что, по-моему, учитывая его огромный талант, он, казалось, не выполнил свои обещания, то получил письмо, язвительно отчитавшее меня за наглость. Кто я такой, чтобы судить о нем? Как я осмеливаюсь выражать недовольство по поводу того, что он сделал — ил и не сделал? — со своей жизнью. И, разумеется, он был прав.

Причиной моего гнева, понял я, были воспоминания о прежнем Трокки, моем брате, о том, что он обещал и что он давал. Я злился на сгубивший его джанк — ведь он же убил его. Я злился при мысли о книгах, которые он мог бы написать и не написал. На что Трокки снова сказал бы, что не героин его погубил. Джанк был не более чем инструментом, выбранным совершенно свободно, и полностью оправданным. Мы давным-давно множество раз обсуждали эту тему, но, словно атеист и верующий, бросили попытки найти общую отправную точку для беспристрастной дискуссии.

И, тем не менее, отбросив это всё в сторону, и перечитывая «Книгу Каина» после долгих лет, я не сомневаюсь в её важности. Наряду с «Голым ланчем» Уильяма Берроуза она стоит в ряду лучших книг, серьёзно и честно разрабатывающих тему наркотиков. Как и в случае с шедевром Берроуза, то, что в первые годы после публикации критики бранили за «бесформенность», есть неотъемлемый и значимый компонент её неувядающей прелести. Её нельзя не принимать всерьёз. Её, как пишет Джеймс Кэмпбелл: «повсюду запрещали, сжигали, преследовали, не брали в магазины, бранили за нежное описание героина и грубое сексуальное содержание… «Книга Каина» больше чем роман, это стиль жизни. Это автобиография и вымысел одновременно, дневник наркомана, поэтапный отчёт об одиссее джанки в Нью-Йорке, изучение сознания под действием веществ, пощёчина сексуальной благопристойности, комментарий литературной и критической практики, карта для исследований внутреннего космоса».

«Нет более систематического нигилизма, чем нигилизм джанки в Америке», — писал шотландец Трокки. На самом деле, в плане описания жизни и своей позиции, «Книга Каина» не имеет равных себе в современной литературе.

Ричард Сивер

1992

КНИГА КАИНА

1

Моя баржа пришвартована на канале в Флашинге, штат Нью-Йорк, около плавучей пристани Мак-Асфальта и Строительной Корпорации. Сейчас только начало шестого вечера. Сегодня в такое время еще день, и падающее на шлакобетонные блоки главного здания завода солнце, окрасило их в розовый цвет. Подъемные краны и палубы остальных пришвартованных барж пустынны.

Полчаса назад я вмазался.