Читаем Книга Каина полностью

Веками в нас, людях Запада, доминировало аристотелевское стремление классифицировать. Это несомненно так, поскольку общепринятые классификации становятся частью господствующей экономической структуры, где всякий настоящий выход за рамки немедленно пришпиливается на булавку и помещается под стекло, подобно яркой бабочке в энтомологической коллекции. Анти-пьеса «Годо», которая, с одной стороны, ставит вопрос, на который невозможно ответить, со всей поспешностью объявляется «лучшей-пьесой-года»; анти-литература обезвреживается тем, что её суют в анналы признанной истории литературы. Поставленный на поток Шекспир имеет мало общего с истинным Шекспиром. Мои друзья поймут, что я имею в виду, заявляя о том, что мне жаль наш современный писательский цех. Пускай они ещё годик поиграют в пинбол, а потом ещё раз подумают.

Спрашивайте с существительного, отглагольные причастия настоящего времени сами за собой присмотрят. Кафка доказывал, что Великая китайская стена невозможна, это вечное строительство стены, что нора невозможна, это бесконечное рытьё норы… и т. д. «Теория дистанции» в литературе способна предоставить рой Станиславских, море спонтанной прозы.

Таким образом я провожу зондирование. Сложная задача — переживать это снова и снова без забытых суждений, бывших частью этого. Я задействован в сложном процессе вязания, так и вижу себя в образе одной из тех старух, кто во время Великого Террора сидел в тени гильотины, а головы падали и падали, а они всё вязали, и вязали. Всякий раз как отлетает голова, я заканчиваю ряд, иногда у меня выходит вся шерсть и надо идти искать новый клубок. Редко удаётся сразу подобрать цвета.

Кто-то где-то сказал, что женишься не на женщине, а на идее. Несколько неточное, преувеличенное заявление. Всё же не стоит полагать, что нам следует вступать в брак, оставив предубеждения, вообще обходиться без оных. Без этих предвзятостей нам бы даже не стоило задумываться о женитьбе. Помню одного кроткого и забитого англичанина, который осел в Париже и женился на тёмной, тоненькой негритянке из Сьерра-Леоне. По-английски она не говорила. И нисколько не отвечала романтическим представлениям о la belle negresse[8]. Жирный синеватый мешок губ, плоский широкий нос, белки глаз выступают наружу, поблёскивая бильярдными шарами, плоская как блин грудь, длиннющие голени-палки, на которых болтаются и морщатся вискозные чулки, из-за чего ноги начинают казаться розово-лиловыми, кожа цвета баклажана, вкус к вещам заставляет заподозрить учебу в Миссионерской Школе. Её естественный запах распространяется вокруг неё на волнах испаряющегося одеколона, манера сидеть на краешке стула, высокая, прямая, в своей шляпе и белых перчатках, дешёвый тёмно-синий костюм, застёгнутый до подчёркнуто скромного круглого белого воротника, сомкнутые колени, на ногах идиотские туфли в духе Мини-Маус. Приходя в гости, она любой комнате придавала атмосферу приёмной провинциального суда. Он читал историю в Оксфорде, и вскоре после приезда в Париж с целью изучить кое-какие средневековые юридические тексты встретил ее на «собрании» Коммунистической партии возле Барбё. Она заявилась туда с сестрой и зятем. Когда она залетела, он на ней женился. Он захаживал к нам с Мойрой, когда мы жили вместе на Рю-Жако. В своей тихой безнадежной манере он был влюблен в Мойру, а из всех его друзей только нам разрешалось видеть его жену. Я часто пытался представить, что может подвигнуть мужчину жениться на такой бабе. Для меня она символизировала вульгарный триумф всей низкопробной продукции, неважно — материальной или духовной, которую мы навязали африканцам в обмен на землю и свободу. Ave Ceasar! Nunc civicus romanus sum[9]. Она относилась к тем несчастным, кто повёлся. Он только потом обнаружил это или же с самого начала знал? Всякий раз, как он к нам заходил, мы чувствовали, что ему неохота к ней возвращаться, но он всё же шёл, и есть у меня ощущение, что вся эта мутотень тянется по сей день.