Постепенно приходя в себя, Клер озирается вокруг, видит, как Мартин в исступлении комкает страницы рукописи и швыряет их в огонь. Она приходит в ужас: О господи, Мартин, что ты делаешь?

Отвоевываю тебя обратно. Тридцать семь страниц за твою жизнь, Клер. О такой сделке можно только мечтать.

Но ведь это против правил.

Может быть. Но это мне, как видишь, не мешает. Я переписываю правила.

Клер вся как натянутая струна; того и гляди, слезы брызнут из глаз. Мартин, остановись, пока не поздно! говорит она.

Невзирая на все ее увещевания, он продолжает скармливать огню свой рассказ. Когда у него остается последняя страница, он с торжествующим видом обращается к Клер: Видишь? Это всего лишь слова. Тридцать семь страниц – ничего, кроме слов.

Он садится с ней рядом, она обвивает его руками в порыве какого-то страстного отчаяния. Впервые с начала фильма в ее глазах написан страх. Она хочет его и не хочет. Она охвачена восторгом и ужасом. До сих пор она была сильнее его, смелее и увереннее, но стоило ему разгадать загадку своего проклятия, как она растерялась. Что нам делать, Мартин? беспомощно спрашивает она его. Скажи, что же нам теперь делать?

Прежде чем он успевает ей ответить, мы переносимся в сад. Мы видим дом вблизи, метров с двадцати, и ничего вокруг. Камера скользит вверх и вправо, пока не задерживается на высоком тополе. Природа застыла. Ни один листок не шелохнется. Проходит десять секунд, пятнадцать, и вдруг картинка просто исчезает. Темнота. Конец фильма.

Глава 8

В тот же день оригинал «Мартина Фроста» был уничтожен. Наверно, мне следовало радоваться, я был последним на ранчо «Голубой камень», кто посмотрел эту картину, но уж лучше бы в то утро Альма не запустила проектор и я никогда не увидел эту изящную, незабываемую вещицу. Как было бы просто, если бы она мне не понравилась, если бы от нее можно было отмахнуться как от посредственной или неумело рассказанной истории; но при всем желании ее нельзя было назвать ни посредственной, ни неумелой, и, зная, чего мы должны лишиться, я со всей отчетливостью понял: я проделал больше двух тысяч миль, чтобы принять участие в преступлении. Тот июльский день, когда «Внутренняя жизнь Мартина Фроста» вместе с другими фильмами Гектора исчезла в большом костре, стал для меня личной трагедией, чуть ли не концом света. Я посмотрел только этот фильм, на другие просто не хватило времени, и мне еще повезло, что Альма снабдила меня блокнотом и ручкой. Не ищите в моих словах противоречия. Да, я бы предпочел ничего не знать об этой картине, но раз уж я ее увидел и все эти словесные и зрительные образы поселились во мне, я был рад возможности удержать их в памяти. Эти записи помогли мне уцепиться за детали, которые бы наверняка забылись, сохранить живое впечатление на многие годы. Во время сеанса, практически не глядя в блокнот, я что-то там строчил со страшной скоростью, пользуясь стенографическими навыками, приобретенными еще студентом. Впоследствии разобрать эту писанину, казалось, невозможно, и все-таки я ее разобрал процентов на девяносто или даже больше. На это ушли недели адских усилий, но когда в моих руках наконец оказалась распечатка, полная запись диалогов, разбитых мною по сценам, контакт с фильмом стал реальностью. Надо только погрузиться в своего рода транс (что не всегда получается), и при известной концентрации и подходящем настроении слова на бумаге способны вызвать зрительные образы, и тогда в проекционной комнате моего воображения начинает крутиться уже не существующая лента или ее фрагменты – «Внутренняя жизнь Мартина Фроста». Год назад, когда мне пришла в голову идея этой книги, я сходил к гипнологу. Первый раз ничего не получилось, зато три последующих сеанса дали неожиданные результаты. Прослушивая магнитофонные записи, сделанные во время сеансов, я сумел заполнить многие «белые пятна», вспомнить то, что, казалось, безвозвратно утеряно. К счастью или к несчастью, но философы, видимо, правы: ничего не забывается.