Читаем Книга Джо полностью

Она бесцельно кивнула, сглотнула слезы и порывисто прижалась к моей груди. И так мы целую минуту стояли под уходящими солнечными лучами, пока осенний ветер, в шелесте которого уже слышался металлический звон зимы, кружил на тротуаре желтые и бордовые листья.

— Хорошо, что ты приехал, — сказала Карли.

Это было две недели назад. С тех пор у нас с Карли установился приятный обычай каждое утро завтракать вместе, пока Фабия моет Уэйна, твердо настаивающего на том, чтобы мы не наблюдали за неприглядными моментами его гигиены: обмыванием губкой, подтиранием салфеткой, выносом судна. Я его не виню, меня все устраивает. Мы сидим на кухне, напротив панорамного окна в сад. Часто мы едим молча, разглядывая природу, состоящую, по большей части, из быстро снующих белок, которые наспех спариваются и носятся в поисках пропитания, или бродячей кошки, что приходит иногда позагорать на открытой террасе. Тишину нарушает только случайный скрип плетеных стульев, проседающих под нашим весом. Этот звук напоминает о маме больше, чем все остальное в доме, вызывая в памяти ярчайшие, просто фотографические изображения. Лучшую часть своей жизни я просидел на этих стульях, поглощая медовые хлопья с молоком под ее внимательным взглядом, а она, в махровом халате, стояла, опершись о кухонный шкафчик, и безмятежно потягивала кофе из кружки с надписью «Лучшей в мире маме», которую я подарил ей в третьем классе на День матери.

Карли пощипывает свой коричный тост, поджав одну ногу и опершись подбородком о коленку. В этой позе есть особое безыскусное благородство и изящество, присущие и самой Карли. Когда она так сидит, в потертых джинсах и серой кофте с капюшоном, она выглядит совсем как в школьные годы, разве только под глазами залегли тени от постоянного недосыпа. Взгляд ее прикован к чему-то за окном, поэтому несколько секунд я могу пристально рассматривать ее, разбираясь в ворохе чувств, которые она во мне вызывает, и пытаясь определить, что именно я чувствую. Так, бывает, пробуешь развязать запутанную веревку, а узлов становится еще больше.

— На что ты смотришь? — спрашивает она, не поворачиваясь.

— Ни на что.

Она улыбается этой неправде:

— Просто проверяю.

— Можно я признаюсь в одной невероятной вещи?

Карли искоса бросает на меня подозрительный взгляд, явно обеспокоенная тем, во что может вылиться такой зачин. Меня продолжает тревожить скрытая паника, с которой она на меня реагирует. Та Карли, которую я когда-то знал, была открытой и бесстрашной, — нынешняя нервозность, то и дело вспыхивающая в ее взгляде, говорит о такой ране, глубины которой я пока даже не могу нащупать. Возможно, конечно, этот чертов муж во всем виноват, но не исключено, что я просто сваливаю все на него, потому что иначе остается только одно объяснение этой перемены, и оно приводит меня в отчаяние.

— Давай, — в конце концов произносит Карли таким тоном, как будто уже заранее сожалеет, что согласилась.

— У меня прекрасная квартира в городе, — говорю я. — Нет, правда, очень хорошая. Но я уже четвертый год в ней живу и все еще считаю ее «своей новой квартирой». А вот здесь мы живем с тобой и Уэйном, и я впервые за бог знает сколько лет каждое утро просыпаюсь с ощущением собственного дома. И мне ужасно стыдно от этого — ведь понятно, что нас сюда привело. Уэйн умирает, и это чудовищно, с этим невозможно смириться, но какая-то часть меня все равно так благодарна судьбе за эти дни с вами!

Карли снова смотрит в окно, но я заметил, что напряжения на ее лице больше нет, а в уголках губ появилась грустная полуулыбка.

— Наверное, это очень эгоистично звучит, — говорю я.

— Может быть, — говорит она голосом, струящимся как шелк. — Но я понимаю, о чем ты. Я и сама чувствую то же самое.

— Я очень рад. Тогда мне не так стыдно.

— Меньшим эгоистом это тебя не делает.

— Само собой. Но я хотя бы в хорошей компании.

Мы улыбаемся, как будто раскрыли друг другу что-то сокровенное, и беззащитная искренность ее слов заставляет меня на мгновение затрепетать.

После завтрака я прихожу с ноутбуком в комнату Уэйна и работаю над романом, а он то просыпается, то снова задремывает. Я теперь стараюсь писать у него, потому что так он ко мне ближе, и ему, мне кажется, приятно находиться рядом с неоконченной работой, с чем-то таким, что не будет завершено при его жизни, как будто он продолжит жить между строк этой книги. Мой первый роман был об Уэйне. В нынешнем ни один персонаж даже отдаленно на него не похож, и все же возникает ощущение, что каждая страница пронизана его присутствием. И страницы эти, отмечаю я с удовольствием, складываются во что-то существенное. Я работаю меньше трех недель, а страниц уже более двухсот. Более того, я знаю, что многие из них не придется переписывать.