Горестно вздохнув оттого, что все так сложно, Маклин повернул за угол к своему дому и сунул руку в карман за ключами. После чего застыл на месте и даже потряс головой, ожидая приступа головокружения от злоупотребления алкоголем. Но нет, в голове легонько шумело, однако это было совершенно обычное ощущение от стаканчика-другого после работы.

Тем не менее его каким-то образом занесло к выгоревшему остову его старого дома в Ньюингтоне.

37

На улице было тихо, но вовсе не безлюдно. Пока Маклин стоял, разинув рот, мимо прошло довольно много горожан, большей частью – взявшиеся за руки парочки. В окошках вокруг, украшенных рождественскими фигурками и надписями, сверкали и подмигивали веселые огоньки; даже из-за тяжелых штор, опущенных на некоторых окнах, чтобы сохранить тепло, пробивался свет. Темным оставалось лишь здание прямо перед ним.

Строительные леса прилипли к его стенам, подобно плющу, совсем удушившему дерево, заградительная лента хлопала на ветру. Окна первого этажа заколотили досками, но наверху, где раньше была его квартира, сквозь пустые глазницы оконных проемов виднелось ночное небо. С самого пожара он даже не приближался к бывшему дому; огонь не оставил от его пожитков ничего, за чем бы стоило вернуться.

Он перешел дорогу, приблизился к входной двери, с которой пузырями отслаивалась краска. Панель домофона все еще держалась на стене, но кнопки больше не светились. В рассеянном сиянии уличных фонарей он с трудом разбирал имена на табличках, сверху вниз: Маклин и Саммерс, Шин, Полсон, треснувшая и поцарапанная табличка, бумажный вкладыш под которой раз за разом меняли студенты, две пустые таблички съемных квартир, Маккатчен. Не отдавая себе отчета, он вытащил ключ и повернул его в замке. Успев удивиться, что на дверь не повесили накладной замок, и еще больше – что она отворилась перед ним.

За дверью словно открылся иной мир. Виднелись следы работы строителей, которые продолжали очищать здание от обломков и укреплять сохранившийся каркас. Под ногами Маклина были давно знакомые плиты каменной кладки, а над головой – совершенно незнакомые тучи. Дверь за спиной закрылась, уличный шум исчез, и Маклин оказался полностью отрезан от реальности.

Он прошел по коридору до каменной лестницы, которая, как и прежде, широкой спиралью поднималась наверх. Стальные поручни срезали, но он не обратил на это внимания. Впервые на его памяти на лестнице не пахло кошачьей мочой, теперь запах представлял собой влажный букет из золы и плесени. Стараясь не отступать далеко от стены, он поднялся на второй этаж. Каменные плиты над его головой, опирающиеся на стены коридора и лестничной клетки, по-прежнему держались на своем месте. Он находился в самой сердцевине здания, нетронутой огнем, от квартир же справа и слева мало что осталось.

Еще один лестничный пролет. Он стоял у двери собственной квартиры. Вот только самой двери – он еще помнил, как был горд собой, когда наконец ошкурил и перекрасил ее, – уже не было. Пустой проем, приглашающий к смертельному прыжку. Потолок исчез, наверху свистел ветер, донося слабые отголоски уличных звуков. Маклин не обращал на них внимания, он стоял у порога, не имея возможности войти, и вспоминал, что здесь было раньше.

Полированный деревянный пол, слегка рассохшийся и скрипучий. Вешалка у входа в ванную. Чулан с причудливой конструкцией потолка, позволявшей уличному свету проникать внутрь. Дверь направо, на кухню, выходившую окнами на крошечный неухоженный садик за домом. Рядом – его спальня, где он хранил весь свой гардероб; запонки остались от отца, свадебное фото в серебряной рамке на комоде – от матери. Еще три комнаты окнами на улицу. Вторая спальня, где в самое тяжелое время после развода нашел пристанище Ворчун; до него спальню занимал Фил, его лучший друг, они тогда делили квартиру. Следом кабинет – шкафы, набитые бессмысленной перепиской и прочей дребеденью, компьютер, который он почти никогда не включал, полки с книгами, которые он уже никогда не возьмет в руки.

И наконец гостиная. Резной потолочный бордюр, камин, широкое створчатое окно. Встроенный шкаф – он снял с него дверцы и расположил внутри в строгом алфавитном порядке свою коллекцию звукозаписей. Удобное кожаное кресло, доставшееся ему практически даром на распродаже подержанной мебели. Усилитель с колонками – этот, напротив, безумно дорогой.

В нем проснулись воспоминания о прожитых здесь счастливых днях. Здесь был его дом. Он как наяву слышал голос Фила, не в лад распевающего песни в ванной; видел студенческую компанию, под красное вино на кухне глубокомысленно рассуждающую о перспективах когнитивной терапии и о том, кто именно виноват в распаде любимой рок-группы. Он видел, как Керсти, завернувшись в полотенце, выходит из его спальни и босиком шлепает в гостиную, чтобы включить музыку. Она ставит что-то классическое – он не может с ходу распознать, что именно, – возвращается к спальне. Полотенце падает на пол, обнаженная Керсти шагает за дверь, в темноту.