Читаем Клыки (романы) полностью

Во сне Стас гулял по старому Еврейскому городу, на кладбище которого покоился чародей бен Бецалель, переходил Манесов мост, стекающий на берег Летенской улицы, глазел на Валленштейнский дворец, затем поднимался к собору Святого Вита, на холм с Пражским градом, оттуда — на Малостранскую площадь с астрономическими часами, статуей Яна Гуса и Карловым мостом. Наплывала арка Малостранской башни, на гребенке моста толпились туристы, дивились на торгашей, кукольников, художников и музыкантов. Усыпанная оловянными бликами Влтава омывала опоры мощных, облицованных камнями арок. У гранитного парапета под страдальцем Яном Непомуцким, устроившись на брезентовом стульчике, корпел над деревянным брусочком молодой парень с серьгой в ухе и в очках в модной оправе. Рядом сидела собака в ошейнике. Резчик орудовал скальпелем. На мольбертах художников рождалось нечто черное и густое. Улицы проплывали цветными фасадами, рустами, декором, барельефами, скульптурами, узорчатыми окнами и дверями. В переулках прятались тени, таинственные и страшные, как пробуждение в незнакомом месте…

Вторая половина ночи выдалась неспокойной. Стас часто просыпался, отчего казалось, что не спит вовсе, а лишь открывает и закрывает глаза в заколоченном пыльном ящике. Ноги крутило от долгой прогулки. Сердце покалывало, мысли ковыляли по черному берегу, как птицы, перья которых тоже были черными — испачканными нефтью, не взлететь.

А может, рваный сон и тянущая боль в ногах (сухожилия в подколенных ямках словно намотали на барабан) принадлежали главному сновидению, и снилось Стасу, что он часто просыпается, отчего казалось, что…

Оставленные Робертом свечи догорели, или их задули призраки. Стас поднимал веки, и ничего не менялось. Его будто похоронили заживо в просторном склепе. Он прислушивался к собственным ощущениям, пытался представить: погребение реально, он умрет и не увидит ничего, кроме мрака. В предисловии к рассказу «1408» Стивен Кинг говорил о том, что каждый уважающий себя писатель жанра «хоррор» должен хотя бы единожды пройтись по темам «Комната призраков в отеле» и «Погребение заживо». Первую тему Стас закрыл рассказом «12, 14», вторую старательно обходил.

Он неподвижно лежал в спальнике на глубине десяти или более метров от пражских мостовых, чувствовал, как тьма мнет его тело студенистыми пальцами, и думал о медленной смерти, о жизни без света, о коллекции фонариков, которую собирал Никитос, о том, как понять, когда наступит утро. Или спал, и ему снилось, что он думает обо всем этом. Или умер и бродил по чужому сновидению…

Стаса разбудил скребущий звук. Он открыл глаза, расстегнул боковую молнию спальника и зашарил рукой в поисках коробки, в которую Роберт положил фонарик. На затылок давила боль. Стас ничего не видел, кроме темно-синего контура собственных рук. Звать проводника не стал. Глупо, конечно: он чувствовал себя ребенком, который не хочет показать слабость, страх. Но, черт побери, он даже не слышал дыхание бездомного.

Один. В темноте.

Стас попытался успокоиться. «Представь, что ты обедаешь в одном из этих шизанутых ресторанчиков, „Невидимая кофейня“ или что-то в подобном духе». Он видел передачу о новомодной тенденции: есть в полной тьме, ощупывая стол, посуду, свое лицо, чтобы не промахнуться вилкой.

Мысли о еде добавили проблем: желудок тоже проснулся и заурчал.

Спустя несколько минут ощущение беспомощности стало таять, Стасу показалось, что он различает мазки тусклого света в глубине помещения. Там, где лежал скальпель.

Скребущий звук повторился — и все пошло прахом. От ужаса запершило в горле. Возникло отвратительное предчувствие чего-то плохого, совсем рядом.

А потом слева чиркнуло (иной звук, безопасный) колесико зажигалки, и зал взорвался разноцветными искрами: желтыми, оранжевыми, красными. Роберт зажег свечу, вторую, третью. У бездомного было меловое, почти серое лицо; он не смотрел на Стаса.

— Вы слышали?

— Что? — безразлично спросил Роберт.

— Какой-то звук. Я…

И тут он увидел тело.

Труп толстой девушки на том месте, где вчера вечером валялся хирургический нож. Возможно, голова толстухи лежала на скальпеле. Бездыханное тело девушки в черном платье с заклепками забаррикадировало проем, единственный выход. Словно кто-то навалил в арку мясистых камней. Из-под перепачканного белой пылью подола платья торчали огромные голые ступни, правую окольцовывал ржавый обруч.

Какое-то мгновение Стас сидел в расстегнутом спальнике, уставившись на тело. То, что толстуха была мертва, не вызывало сомнений. При неспокойном свете свечей он видел восковое безжизненное лицо, обращенное к кирпичному своду; распахнутые неподвижные глаза, стеклянные шарики, присыпанные известковой крошкой и будто вопрошающие: «Ты тоже не знаешь, как я здесь оказалась?» Губы девушки изгибались в жуткой мечтательной улыбке, они были черными… Запекшаяся кровь?

«Нет, — заторможенно понял Стас, — это помада. Я смотрю на мертвую готку…»

— Какого хрена, — вырвалось у него.