— Думаю, что мистер Симмонс забрал его с собой, когда стало ясно, что мы не сможем продолжить опыты. Теперь он не получит витализирующей поддержки, — продолжил Сарториус своим удивительным юношеским голосом. — Интересная истина состоит в том, насколько большие потери способен переносить человеческий организм, оставаясь при этом живым. Человек сохраняет свою индивидуальность, характер, особенности речи, язык, волевые качества — и не желает умирать, несмотря ни на что. Впервые с этим сталкиваешься в операционной, когда человеку приходится удалять тот или иной орган. Возможно, что близкое знакомство с механикой человеческого организма делает хирурга циником. Но, скорее всего, что не совсем так — просто подобное знание очищает душу исследователя от приписывания мифического благородства человеческим чувствам, от пиетета, который не несет никакой значимой информации. Старые категории, старые слова, которые, конечно, способны произвести впечатление, но, в сущности, относятся к весьма скромному созданию…

Я сидел плечом к плечу с Сарториусом, и, когда поворотом кареты нас прижало друг к другу, я понял, что он тоже весьма скромное создание.

— Так он жив? — спросил Донн.

— Кто?

— Мистер Пембертон.

— Я не могу сказать, жив ли в данный момент мистер Пембертон или нет. Без лечения в его распоряжении довольно мало времени и срок жизни… ограничен. Но ваша озабоченность кажется мне… удивительной.

— Какое это в конце концов имеет значение? — сказал я Донну.

Сарториус, очевидно, неверно истолковал мое замечание.

— Каково бы ни было состояние моих пациентов, оно было вряд ли более жалким, чем состояние тех, кто прогуливается по Бродвею или делает покупки на вашингтонском рынке. Всех людей ведет по жизни его величество племенной обычай и раздутая конструкция, которую они именуют цивилизацией… Но надо помнить, что цивилизация не делает прочнее перепонку, о которой я уже говорил вам. Она не изменяет нашу податливость по отношению к моменту настоящего, который не имеет памяти, а значит, не имеет прошлого… Состарившийся человек или дебил, сошедший с ума, в глазах людей не имеют прошлого и индивидуальной истории. Храбрый солдат, отличившийся сегодня на поле боя, завтра становится нищим с ампутированными ногами, и никого не интересуют его военные подвиги, его не замечают, когда он с земли протягивает руку за милостыней.

Мы живем мгновениями, которые управляют нами, чередованием света и тьмы, сменой дней, месяцев и лет. В нашем теле бушуют приливы и отливы, вызванные колебаниями электромагнитной энергии. Вполне возможно, что мы находимся под напряжением, как телеграфные провода, расположенные в вихрях магнитных и электрических полей самой разнообразной природы. Некоторые из этих волн мы воспринимаем — мы видим и слышим их, некоторые мы не в силах воспринять, во всяком случае, мы не отдаем себе в этом отчета. Но жизнь, которую мы ощущаем в себе, наша одушевленность — это не что иное, как возмущение, которое производят в нас электромагнитные волны… Иногда я не могу понять, почему эти насущные вопросы бытия и поиски истины не волнуют всех и каждого. Почему только я и немногие мне подобные являются исключениями из массы людей, вполне довольных своими эпистемологическими ограничениями и даже сочиняющих стихи о своем несовершенстве…

Вот так мы и ехали в город сквозь непрекращающийся дождь…

Глава двадцать четвертая

Мне часто снится Сарториус…

Я стою на набережной водохранилища, огромного скопления воды, втиснутого в правильный четырехугольник, вознесенный на господствующую над городом высоту. Земляная насыпь, ограничивающая водохранилище, поднимается от земли под лугом, который напоминает о великих постройках древности — такие сооружения возводили египтяне и индейцы майя. Освещение очень скудное, но сейчас не ночь, просто неистовствует буря и небо закрыто непроницаемыми тучами. Шторм. Я не оговорился, водохранилище похоже сейчас на волнующееся море. Я слышу резкие, глухие порывы ветра, волны, набегая, с непостижимым упорством бьют в берег, облицованный камнем. Я слежу за Сарториусом. Вот и теперь я пришел сюда следом за ним. Он стоит на берегу в свете тускнеющего дня и всматривается в какой-то предмет на воде, он смотрит очень внимательно, мой чернобородый капитан — да, я думаю о нем как о моряке, шкипере, хозяине судна. Он придерживает рукой шляпу, чтобы буря не унесла ее в море. Ветер прижимает к его ногам полы широкого плаща.