— Гуд, харош, мистер Спиря! — Но слов его не было слышно: разноголосо свистел ветер, хлестал дождь.

Когда они поравнялись с грот-брам-реей, Зуйков увидел, что нижняя шкаторина паруса полощется по ветру. Ее закрепили плохо или лопнули галсы. Пройдет еще минута — и ветер сорвет парус.

— Давай вниз, а я… — он показал глазами на еле видимую сквозь пелену дождя рею и выждав, когда немного стихнет ветер, перебрался на нее. Гарри Смит полез за ним, и они вдвоем быстро закрепили на рее мокрое полотнище паруса.

По скользкой, уходящей из-под ног, залитой потоками воды палубе они подошли к подветренному борту. Мокрые до последней нитки матросы встретили их одобрительным молчанием и раздвинулись, освобождая место в середке. Гарри Смит опустился на корточки и прислонился спиной к фальшборту, зная, что с этой минуты он уже не гость, а равный среди равных.

Штиль

Все дальше и дальше уходил «Орион» на юг, за сотни миль, держась в стороне от редких в этой части океана островов, с опаской пересекал большие океанские линии, ведущие из портов Латинской и Северной Америки к берегам Африки, Индии, Австралии, Китая. Несколько раз вахтенный матрос на марсовой площадке видел дым на горизонте, а однажды ночью путь клипера пересек залитый огнями пассажирский пароход. Он прошел совсем близко, не заметив «Орион». Радист Герман Лебедь подстроился к волне беспечного лайнера и подслушал его разговор. «Святая Тереза» шла из Рио-де-Жанейро в Коломбо, имея на борту пятьсот туристов.

На верхней палубе оркестр играл танго. Корабль ушел в ночь, но еще долго доносилась хватающая за душу музыка, и казалось, что пухлые тропические звезды раскачиваются в томном танце, шевеля длинными лучами.

Изредка налетали шквалы, внося разнообразие в монотонное плавание, и снова океан сверкал синим пламенем. Паруса почти не давали тени, и, хотя яростно палило солнце, океан умерял зной. Матросы загорели, поправились после забот и волнений в английских и французских портах и после напряженных дней в начале побега. Океанский простор, повседневный труд, дисциплина охладили страсти ярых противников. Они ели из одного котла, спали рядом, вместе тянули снасти или раскачивались на реях, отдавая и убирая паруса. Во время длинных вахт или на баке, покуривая крепчайшую махорку, обсуждали тревожные вести с родины, пойманные «из воздуха» радистом. С виду все отношения приняли прежний характер.

Но только с виду. Опытный глаз сразу бы заметил, что люди уже не те, что были прежде. Разговоры шли теперь не только о доме, близких, а главным образом о судьбе России: как обернется революция и что она даст народу? Неужели и взаправду крестьяне получат помещичью землю, а рабочие — фабрики и заводы? Это были вечные темы баковых бесед. Разговор заходил и о дележе земли: сколько кому придется на душу и как будут поступать с богатеями, ведь они не помещики, а те же крестьяне, только более удачливые. «Со сметкой и без креста», — всегда вставлял Зуйков и поглядывал на покусывавшего усы Брюшкова. Теперь они не ссорились. Зуйков получил строжайший наказ от Громова и Лебедя не заводить свары, а стараться разъяснять людям свою правоту.

«Эх, и дал бы я ему правоту», — обыкновенно говорил Зуйков, но и открытую ссору не лез, только не упускал случая поддеть кулацкого сынка при народе.

Приверженцы старого порядка тоже смущали умы, и не без успеха. Трудно было вчерашним крестьянам и рабочим, большей частью малограмотным, разобраться вдали от родины в необыкновенно сложной обстановке. Многие из них пошли бы за большевиками, уж больно заманчиво было их обещание насчет земли, да вселяли опасливую тревогу разноречивые, тревожные вести из России. Не верилось, что выстоит Советская власть. У всех еще живы были в памяти события 1905 года, восстание на броненосце «Потемкин», расправа с революционными матросами и крестьянами, делившими барскую землю. Осторожные ждали ясности, чтобы примкнуть к сильной стороне.

Неожиданную позицию занял на корабле иеромонах отец Исидор. Уж кто-кто, а он должен был бы служить верой и правдой царю-батюшке, и вдруг корабль облетел слух, что батя переметнулся к большевикам.

Как-то среди ночи отец Исидор вышел из душной каюты побродить по палубе и посудачить с матросами. У грот-мачты он остановился: матросы шепотом вели спор.

— Нет, братцы, — говорил матрос Худяков, служивший уже девятый год, — не годится такое дело, чтобы зараз все порядки менять. Что кому положено, то и надо соблюдать. Вот я не могу стать, скажем, капитаном или еще кем, не по мне это дело, ума не хватит. Так и с революцией, чтобы, значит, всем равенство. Что я с им буду делать, с этим равенством? Такое напорю, что не возрадуетесь. Так и с землей, с заводами, с торговлей. Ну какой из тебя, Громов, купец или фабрикант? Ну сам подумай?