Читаем Клипер «Орион» полностью

— Ах, оставьте, барон. — Новиков прислушался к шагам на палубе: — Кажется, мы сделали наше черное дело. — Он выглянул в дверь. Мимо проходил бодрой походкой вестовой командира клипера.

— Феклин!

— Я, ваше благородие! — весело ответил вестовой, упирая на «ваше благородие», и добавил совсем панибратски: — Здравия желаю! Погодка — лето летнее. По нашим местам только сохи готовят, а тут хоть урожай собирай.

— Ладно, сохи… Ты моего остолопа не видел?

— Харитона Чиркова?

— Как будто не знаешь, о ком спрашиваю. Где он? Пошли его ко мне немедленно!

— Есть! Да только он в лазарете сейчас.

— Что он там делает?

— Малость варом задело. Брызги, сами знаете, от вара, если прилипнут, только с кожей отстанут. Да вы не бойтесь, у него пустяк, меня вон тоже задело, да я только поплевал на локоть, а его бинтуют. Другому больше попало, все ноги обдало.

— Кому?

Артиллерийский офицер был первым слушателем, которому Феклин рассказывал о происшествии на баке, и потому старался передать все как можно точнее.

«Хоть и с душком их благородие, — подумал матрос, — а вот остановил, расспрашивает по-хорошему, и то, правду сказать, какое ему утешение от этого чернобородого немца-зануды, ишь как глаза на меня пялит и зубами сверкает».

— Заходи в каюту и говори, только короче.

— Можно и покороче, — с обидой сказал Феклин. — Нам как вам угодно, короче так короче. От длинноты, конечно, какой толк, ваше благородие, одна трескотня.

— Ну?

— Если короче хотите, так его варом ошпарили, ваше благородие. Ну как водится после конопатки, вар разогрели. Народу на баке, сами знаете, как на сходе, да тут еще нашего Германа Ивановича позвали, он лясы точит про всякие новости, про земельный, значит, декрет да про окончание войны, какая, значит, жизнь настанет для нашего брата.

— Хватит про жизнь. Сильно ошпарили?

— По первое число. Хоть на руках теперь ходи. Грызлов, стало быть, нес котел, хотя не его это унтер-церское дело, у Гаврикова отнял и сам понес. Ну и споткнулся, вар-то и на палубу, кому на ножки, вот мне на руку.

— Хорошо, Феклин, иди. Только непонятно мне, почему у тебя такая рожа веселая? Твоего первого дружка-приятеля в лазарет снесли, ноги обварили, а ты, как именинник, весел?

— О каком вы дружке, ваше благородие?

— Конечно, о кондукторе Лебеде. Жаль человека, он способный, как теперь мы будем жить без его новостей.

Феклин залился смехом:

— Ну, ваше благородие, скажете тоже! Кто это вам наклепал такую напраслину? Герману Ивановичу хоть бы хны! Ведь Грызлов, когда споткнулся на ровном месте и котел с варом стал ронять на Германа Ивановича, а Трушин как пнет котел ногой, да прямо на Бревешкина. Ух и взвыл младший боцман! Заматерился так, что наши полегли было, а потом глядят: у него со штанами кожа с коленок сходит. Заплакал, и так жалостливо, прямо по-человечески и говорит: «Так мне и надо, свинье собачьей, верблюжьему выродку, сучьему потроху». Ну мы его взяли и, как малое дите, отнесли в лазарет. Вот так оно случилось, а вы — Лебедь! За Лебедя мы во как стоим! Да если бы Грызлов, не дай бог, на него вылил, то растоптали бы в лепешку — и за борт. Так что разрешите идти, ваше благородие?

— Постой! Так и сказал «сучий потрох»?

— Не только, «потрох» — самое, так сказать, нежное у него слово. Совесть, видно, пробудилась, письмо к Бульдожке вспомнил!

— В этом не его вина.

— Как не его? Весь клипер знает про письмо.

— Он действовал по моему приказу. Я за все и отвечаю. Письмо писал я! Понял?

— Как не понять. Разрешите идти?

— Постой. — Артиллерийский офицер помолчал, покусывая тонкие губы. — Видишь ли, брат, я знаю, что говорят про меня среди матросов, не все, конечно, но разговор идет, что я чуть не предал клипер, и не могут понять, что я хотел избавить вас от длительного ненужного похода, вернуть в Россию самым коротким путем.

— Теперь Россия России — рознь, — сказал Феклин и посмотрел на немца. Барон фон Гиллер, развалившись на диване и брезгливо поджав губы, смотрел в иллюминатор.

— Я хочу, чтобы розни не было, — сказал Новиков и тоже покосился на барона.

— И мы за то. Кому нужны рознь да свара? Да только дело это наше, не английское, сами и разберемся.

— Ты большевик?

— Нет еще, сочувствующий только. Вот как придем домой, поприсмотрюсь, и если нету лучшей партии, то и запишусь в большевики.

Новиков сказал тихо, с яростью:

— Вон! — И устало опустился на койку. Он молчал, пока барон фон Гиллер но спросил:

— Дурные вести, герр лейтенант?

— План не удался. Радист невредим. В рубашке родился.

— Как-как? В какой рубашке?

— Неужели не понятно: не на того вылили.

— Проклятье! И вы целых пятнадцать минут выслушивали это известие от матроса, который смеялся над вами? Позор для офицера!

— Замолчите, барон. Мне все это начинает надоедать, особенно ваши диктаторские замашки, о чем я уже имел честь уведомить вас.

— Но вы понимаете!..