— Вообще да, — смягчился фон Гиллер, — если бы не ваш язык, вы были бы отличным офицером с большой перспективой. Возможно, вас и с этими недостатками ждет неплохое будущее. — Он засмеялся, поддержанный штурманом и вахтенным офицером, и окончательно пришел в хорошее расположение духа.

— Не унывайте, Курт Леман, мы еще повоюем с вами — ха-ха, каков каламбур! — повоюем с вами! Мы и так делаем это ежедневно, каждую свободную минуту.

Опять все засмеялись, за исключением Лемана. Капитан-цур-зее продолжал вкрадчивым голосом:

— Как человек объективно мыслящий, я не могу не согласиться с одним положением, высказанным вами, лейтенант.

— Да, мой капитан? — настороженно спросил Леман.

— Относительно использования разногласий в стане наших противников. Наш кайзер не упустит возможностей ослабить их силы. Но надо учесть, что прежней России, с ее сильной прогерманской партией уже нет. Сейчас там анархия, нечто более худшее, чем Парижская Коммуна. Россия становится угрозой для всей цивилизации. Нельзя забывать об этом, друг мой! Но предоставим вопросы политики кайзеру Вильгельму и его дипломатам. Наше дело способствовать проведению в жизнь предначертаний высшей власти. В минуты же отдыха, в перерывах между битвами мы должны уметь находить прекрасное и наслаждаться им, этим прекрасным. Например, господа, как хороша данная ночь, это суровое, но покорное нам море, этот фейерверк из зеленых брызг, вылетающих из-под форштевня…

Лейтенант не дал капитану совсем впасть в сентиментальный тон, сказав:

— Революции обновляют мир.

— Что?!

— Они необходимы, мой капитан…

— Кому необходимы? Вам? Или, быть может, мне? Не думаете ли вы, лейтенант, что и Германии нужна революция?

— Не ловите меня на слове, капитан-цур-зее, я с достаточным уважением отношусь к существующей власти. Я говорю вообще, основываясь на фактах истории.

— Если говорить об исторических фактах, то все революции кончались укреплением монархии! И только монархия, основанная на принципах национального духа, может вести к прогрессу. Вы не согласны?

Наверное, дерзкий лейтенант снова довел бы своего командира до белого каления, да из рубки доложили, что гидроакустик слышит приближение корабля, идущего встречным курсом. Судя по работе машин, это миноносец, скорость не менее восемнадцати узлов.

Натренированная команда быстро исчезла в стальной утробе. Захлопнулся люк. Затихли дизеля. На субмарине готовились к атаке. В носовом отсеке лейтенант Леман, сторонник гуманных методов войны и революций, приказал матросам зарядить торпедные аппараты.

Матрос, стоявший у левого аппарата, сказал, улыбаясь:

— Там, наверное, сейчас вся команда спит, а подвахтенные играют в домино, вот потеха будет…

— Молчать, Мюллер! Ты находишься на ответственнейшем посту, и если будешь отвлекаться, то можешь на секунду позднее выпустить торпеду, она пройдет мимо цели, и десятки тысяч марок пропадут даром. Мы не оправдаем надежд, возложенных на нас кайзером!..

Мюллер вытянулся. Уж он-то не прозевает. «Кайзер Вильгельм останется доволен», — говорила нагловатая улыбка на его самодовольном лице.

«Борзая»

Эскадренный миноносец «Грейхаунд» мчался без огней по ночному Атлантическому океану, держа курс на юго-запад от островов Силли. Лейтенант Кристофор Фелимор нес вахту, стоя на крыле ходового мостика, до боли в глазах от встречного ветра вглядывался в темное летевшее на него море, стараясь рассмотреть на нем силуэт парусника: «Грейхаунд» гнался по следу русского клипера.

Лейтенант вошел в рубку, проверил курс, похвалил рулевого и стал смотреть вперед через стекло. В рубке разливалось приятное тепло. Палуба нервно вздрагивала, и Фелимору пришла новая мысль, что современные машины похожи на живые существа, которым передается неудержимое стремление человека к каким-то неведомым рубежам.

«Грейхаунд» старался изо всех своих паровых сил, выжимая полные двадцать узлов.

Лейтенант стал думать об Элен.

Узнав о его неприятностях по службе, она только вздохнула, затем, когда он в лицах изобразил сцену с адмиралом, смеялась до слез, а в заключение сказала, что любит его еще сильнее и ее идеалом всегда был настоящий моряк, а не береговая крыса, что эта крыса не относится к нему, так как ей известно, что на берегу он остался не по своей воле, а затем глаза ее подозрительно заблестели и она призналась, что боится за него. Утешая ее, он описал, в каком жалком состоянии находятся остатки немецкого флота, и признался в своем заветном желании участвовать в морском сражении, чем испугал Элен и заслужил ее горячий поцелуй.

В тысячный раз признав, какая необыкновенная девушка встретилась на его пути, он стал мысленно составлять ей письмо, не упуская ни одной мелочи, давая меткие характеристики своим сослуживцам и особенно упирая на свои первые блестящие успехи. Это ему пришла мысль взять на борт русского офицера с «Ориона», оставленного заложником в порту.

Капитан О’Брайнен, посмотрев на Фелимора рыжими глазами, сказал: