Лазурная бухта застыла среди зеленых гор. В воздухе был разлит покой и безмятежное счастье, которые дарует природа в часы своих раздумий. Из деревни доносились дробные удары: хозяйка колотила палкой по колоде, созывая свиней. Гуськом спускались по тропинке рыбаки к своим прау. Клипер, чуть вздрагивая высокими голыми мачтами, выходил из бухты. Впереди на гряде рифов пенился прибой, а дальше, закрывая горизонт, млело перламутровое марево, такое же прекрасное и обманчивое, как лазурь безмятежных вод бухты Тихой радости.

Черная тень

С обнаженными головами стояли матросы на шканцах. На противоположном борту на лючинах лежали зашитые в старый парус тела убитых в бою. Командир сказал речь о погибших во славу Российского флота, назвав по имени каждого, и предрек, что впереди еще не раз придется вставать грудью за правое дело. Отец Исидор, облаченный в ризу, прочитал заупокойную молитву, хор под управлением кока Мироненко пропел «вечную память», и тела скользнули ногами вниз в теплое Яванское море.

Матросы второй вахты с виноватым видом разошлись по своим местам, кляня проклятый «мухомор», подсунутый коварными пиратами, — так они на свой лад окрестили напиток Шивы. Большинство подвахтенных участников сражения спустились отдыхать в жилую палубу, а человек пятнадцать отправились на бак покурить и еще раз обстоятельно обсудить необыкновенное событие. День выдался на редкость хороший, не жаркий, легкий ветерок обдувал палубу. Командир приказал загасить топки, и клипер, распустив все паруса, бежал, делая до шести узлов, море стелилось под ним. С марса прокричали, что видят остров на норд-осте. Матросы повернули головы. Островок повис в дрожащем воздухе, как мираж: кольцо, утыканное пальмами, в кольце — зеркальце лагуны. Сказочник Зосима Гусятников сказал, о чем думали все:

— Худо, братцы, посреди такой благодати концы отдать. Вдалеке от дома, в чужом море.

— Да оно где бы ни пришлось, все не мед, — сказал Роман Трушин. — Меня вот отец Сидор спас, а не то бы…

Зуйков залился смехом:

— Как он их гонял по палубе! Одного сшиб с ног, хотел прикладом ударить, да, видно, пожалел, взял его, как котенка, и за борт швырнул. Да вон и он сам идет покурить с нами.

Подошел иеромонах, встреченный почтительными приветствиями. Ему протянули с десяток кисетов.

— Спасибо, ребята. У меня свой, иноческий табачок, безвредный, только для прочистки нутра от всякой скверны.

Зуйков сказал, давясь от смеха:

— От его табаку тараканы здешние дохнут. Ей-богу, сам видал. Полз по переборке, отец дыхнул, а он с катушек и вниз. Во табак!

Отец Исидор ответил, улыбаясь в кудлатую бороду:

— Наш таракан дюжей, а ихний, басурманский, не терпит христианского духу.

Матросы засмеялись, и не столько от незатейливой шутки иеромонаха, сколько побуждаемые благодушным рокочущим басом и всем видом своего духовного наставника — такого ладного и непомерно сильного мужика, на котором, казалось, совсем случайно очутился подрясник. Его сильные руки крестьянина всегда тосковали по работе, и матросы понимали сердцем, что этот человек одного с ними корня. Сегодня же они убедились, что он еще и человек не трусливого десятка, не один из сидящих сейчас у обреза с водой был обязан ему жизнью. Гигант, заросший волосами, в странном одеянии, неуязвимый для пуль, сметающий все на своем пути, швыряющий за борт людей, как котят, внушал пиратам панический ужас, и те, кто увертывался от его винтовки-дубины и могучей руки, бросались в воду.

Матросы сходились на том, что отец Исидор окончательно решил дело, и, не ввяжись он в драку, пришлось бы еще повозиться малую толику да кое-кому из своих душу богу отдать. На баке разбиралось поведение каждого: от последнего матроса до командира.

Зосима Гусятников сказал:

— Все по-хорошему обошлось. Бились мы как полагается и вот похоронили ребят по морскому обычаю. Командир слова сказал хорошие, каждого помянул, и о чести и славе — все как положено — и предостерег, что, дескать, это вам, матросы, только начало, и придется вам, дескать, класть еще головы за правое дело.

— Как же еще!

— Все по чести, — раздались голоса.

— Кто же говорит, что не по чести. Командир наш — поискать, такого не найдешь, да только не сказал он, что из себя представляет правое дело. За кого биться и голову класть?

— Ты сам пораскинь мозгами, — сказал Громов. — Если у тебя поместья или там завод есть — то и защищай свое состояние. У нас ничего такого нет. Следовательно, дело ясное, за кого идти.

Отец Исидор, глубоко вздохнув, сказал:

— Вы не о войне, а о мире думайте. Смотрите, какая благодать вокруг, море словно шелк. Остров снова показался. Рай земной! У нас под Рязанью тоже места есть не хуже, а почитай лучше. Когда рожь цветет или вечером в сенокосе перепела перекликаются…

Пришел вестовой Стивы Бобрина Сила Нефедов. По обыкновению закурив, он спрятался за спины матросов, жадно прислушиваясь к разговорам, хотя на этот раз он мог вполне сидеть в первом ряду у самого обреза: сегодня на виду у многих он сшиб с фальшборта двух пиратов, не испугавшись ни их истошного воя, ни длинных ножей.