Бездонная тишина. Через секунду капитан Сенит скосился глазами – одними глазами – на Гаррета. Гаррет кивнул. Все так и было.

Когда начальник заговорил, каждое его слово вырывалось по отдельности, точно бусины в ожерелье, с небольшими затишьями между ними:

– Ты не подумал, что умней было бы сказать мне об этом сразу?

– Но я и сказал, – ответил Гаррет. – Вы спросили меня, кто была та девушка, и я ответил, кто она. Но вы посчитали, что я смеюсь, а потом подошел мой отец, и появилась мысль о том, кто мог бы… откуда им стало известно… – Замявшись, он уставился в пол. Довольно долгое время самый громкий звук издавал гудевший в двери сквозняк.

– Где она? – спросил капитан Сенит.

– Она в безопасности.

– Я че, твою мать, интересуюсь, не опасно ли ей? Где она, Лефт?

Гаррет представил, как говорит: «Я передал ее Тетке Шипихе», и что бы за этим последовало.

– Я не знаю. Так сделано нарочно. Если инлиска и ее друзья меня найдут, то могут замучить до смерти, но мне им нечего будет сказать. Но я могу отозвать ее к нам. – «Надеюсь, что смогу отозвать ее к нам».

– Чертов Кинт со своей дворцовой возней, – пробормотал капитан, потом побарабанил пальцами по колену. – Ладно. Кто еще об этом знает?

– Двое человек в Храме, – сказал Гаррет. – Друзья Элейны. Они будут молчать.

– Еще бы не будут, – бросил капитан с небрежной усмешкой. Его мысли устремились дальше. – Вы втроем напяливаете гражданскую одежду. Через полчаса от этой минуты отправляетесь возвращать девицу. Я приставлю еще полдюжины незаметно вас страховать, на непредвиденный случай, и еще столько, сколько насоберу в казарме, будут на расстоянии свистка.

– Мне придется идти в Долгогорье, – сказал Гаррет.

Угрюмая мина опять вернулась к командиру.

– Там у меня связной, – пояснил Гаррет.

– У тебя связь с Долгогорьем?

– Через семью.

Капитан немного помозговал.

– Будем действовать как сумеем. Разжигать восстание меня не прельщает, но… Ни с кем не болтать, ясно? Делайте все необходимое, чтобы доставить ее до казармы, а потом поглядим, чья возьмет.

– А как же дворец? – спросил Маур. Он в первый раз открыл рот после прихода капитана.

– Кто-то пытался убить княжну. Ихнему мешку с крысами я не доверил бы имя матери, коль посчитал бы, что кто-то готов из него выжать денег.

– Я, знаете, считаю так же, – вставил Гаррет немного поспешно. – Сначала я должен убедиться, что с ней ничего не случится. Прежде чем кому-то говорить, надо выяснить, с кем можно говорить без риска.

– Не так же.

– Но…

– То ты, а то я, – сказал капитан Сенит. – Большая разница.

Кто-то заколотил в дверь – неистово и внезапно. Все встрепенулись, даже сам капитан. Затем он, положив руку на эфес меча, встал.

– Кто там?

– Это я, капитан, – донесся приглушенный голос Берена.

– Я кое-чем занят.

– Тогда отложите ваше занятие. По-моему, назрели неприятности.

Капитан буркнул:

– Мне казалось, парочка у нас уже есть. – И направился наружу.

Гаррет сразу за ним. Те бойцы, кого гоняли во дворе, стояли не двигаясь, без рубашек, с деревянными мечами для упражнений в руках. Другие люди – горстка посторонних прохожих – толклись на улице и, прикрывая глаза ладонями, пялились на запад, в сторону Старых Ворот. Гаррет подумал, что они разглядывают Старые Ворота или венчавший их Дворцовый Холм. Он не сообразил глянуть выше, пока не заговорил Маур:

– Это же никакое не облако?

По бичуемой ветрами синеве расплывался серовато-белесый столб – более разреженный на вершине, он густел книзу, исчезая за широкими стенами дворца. Дым. Что-то горело. Что-то крупное.

– Это дворец? – спросил Канниш.

– Дворец или Зеленая Горка, – оценил Гаррет. – Ни хрена себе. На вид здоровенный.

– Ясно, отставить. Новый план, – сказал капитан Сенит, затем, поднеся руки ко рту, закричал: – Так, все засранцы берут клинки и шагают за мной! Кто не со мной, когда я досчитаю до десяти, будет месяц кататься на говновозке. Один! Два!

Стражники рассыпались по казарме, командир тронул Гаррета за плечо:

– Мы ее забираем. Забираем сейчас же, и забираем силой. Я не знаю, какого черта тут замышлялось, но оно, похоже, уже происходит.

<p>36</p>

Она вполне могла бы считаться заживо погребенной. Приходили и уходили дни – вернее, приходилось подразумевать их ход – без единого луча солнца. Ее время отмерялось промежутками сна и питания, визитами Эрьи и Тетки Шипихи, мазями, горячащими плоть, и мазями успокаивающими. Плечо еще постанывало время от времени, но настолько слабее прежнего, что сразу можно было и не понять, болит оно или нет. Когда Элейна спала, то видела живые, буйные сны. И чуяла, как меняется, хоть не смогла бы сказать, от чего и к чему ведут перемены. Знала только, что какая-то ее часть изголодалась по ним.