Читаем Клятва полностью

Когда вдалеке появился тусклый огонёк, распространявшийся по отдушинам в стенах, я возрадовался сердцем, но не мимикой. Мы вышли в совершенно сырую пещеру, с потолка которой свисали острые льдины. Стены её были исписаны необъяснимыми символами и иероглифами невероятных значений. Это помещение нуждалось в кропотливом исследовании. По сторонам, вдоль резных колонн, возвышались стеллажи, забитые толстыми папками, стоявшими по алфавиту. Это место мне напомнило безграничную комнату с живущим в ней оракулом.

— Куда мы пришли? — вполголоса поинтересовался я.

— Ты веришь в Гиппократа? — вместо ответа прозвучал встречный вопрос.

— Возможно! — я сказал смутившись. — Правда, всё это чушь собачья. Никакой клятвы давно нет. Самоутешение, за которое привыкли цепляться пациенты. В любой ситуации упоминать философа бесконечно глупо, особенно когда на кону стоит жизнь. Всё равно, что благодарить бога после хирургического вмешательства! Вы так не думаете, Платон Иванович?

— Я бы не делал поспешных выводов! — ответил он с некоей тревогой в голосе. — Несомненно, затея давать клятву личности из античного мира наивна. Но без неё мы бы здесь не собрались, и этой поликлиники бы попросту не существовало. В конце концов, иногда мы помогаем людям. Верно, уважаемый? — он с восхищением посмотрел на меня. — Нас связывает не помощь, а ошибка, приведшая к трагедии!

Врач прошёл вперёд, к рельефной стене, пульсирующей и живой. Она высилась над нами, уходя в глубокую тьму, словно никакой поликлиники на поверхности не было. Стена источала пары, дышала и, казалось, пыталась говорить с пришедшими. Пол выглядел жидким гноем, в котором периодически набухали, бурлили и взрывались пузыри. Это помещение отравляло организм своими газами, но не позволяло думать о чём-либо ещё.

Могильников примкнул к стене, поставил в отпечатки в виде ладоней свои широко расставленные руки, а затем надавил. Стена медленно, с жутчайшим скрипом разошлась, явив нашим глазам ещё более удручённую картину. Я отказывался верить в то, что это происходило со мной. Думалось, кошмарный сон завладел рассудком. Едва стены расползлись, свету показалась уродливая тень, движущаяся на нас из глубины расщелины.

— Что происходит? — спросил я и попятился.

— Даже не пытайтесь сбежать из этого лабиринта!

За моей спиной образовалась непроглядная пустота. Я не видел ничего, кроме темноты и мерцающей глубины впереди, в которой что-то двигалось и издавало пронзительный рёв.

— Куда ты меня привёл?! — во мне проснулась паника.

— Эта поликлиника — наша тюрьма, наказание за беспечность, — ответил Платон Иванович. — У вас, Эдуард Сергеевич, нет иного выбора, кроме как отбывать наказание за свою ошибку! Мы все здесь не по собственной воле.

— А как же обычные люди? — воскликнул я. — Те, кто живёт в Обнинске?! Они чем заслужили такое наказание?

— Увы, с простым народом у нас никто не считается. Потому и получается дилемма: либо чтить профессию, либо жить в своё удовольствие со знанием, что строже наказания не будет!

В ту секунду в мир людской явилось нечто умопомрачающее. Сквозь густоту едкой мглы просматривались очертания высокого жукообразного туловища, студившего в моём теле кровь. Из меня будто медленно исходила жизнь, затуманивалась память. Я перестал чувствовать руки, за которые меня держал Могильников. Он боялся, что я сбегу, но ошибался. В эфемерно зародившемся кошмаре я не мог пошевелиться, даже веки не смыкались, чтобы хоть на долю секунды не видеть исчадье, пришедшее ниоткуда. Я лишь слушал шелест губ Платона Ивановича, молившегося всякий раз, когда ему снова приходилось лицезреть это проклятое Люцифером дитя.

Оно двигалось развалисто, толстая кожа, покрытая трубчатыми наростами, с хрипом выдыхающими воздух, сотрясалась. Я, онемев, вглядывался в отторгающий образ чудовища, прибывшего из галактических недр, населённых необъяснимыми отродьями. Оно имело три пары тонких лап, расположенных по мясистым бокам. Глаз не было, их заменяло что-то, похожее на перепончатые ласты. На этих эластичных лепестках имелись полусферы, наполненные алой жидкостью, сродни крови. Овальная пасть существа находилась внизу. Острые шипы на богомерзких губах расходились надвое и источали что-то жгучее, от чего поднимались зловонные пары. Вывалившись из пасти, на земле трепыхалась прядь кишковидных жгутов. Это были языки, неприглядные выросты, тянувшиеся к моим ногам. Они скручивали некое подобие свитка из кожи, сминали его до хруста.

Я пребывал на грани помешательства, когда существо приблизилось, но всё ещё находилось на расстоянии. Его сдерживали плотные жилы, как цепи, приросшие к туловищу со всех сторон. Они пульсировали, пропускали по себе что-то особенное, жизнеподобное, заставляющее уродца шевелиться. Точно провода, к нему тянулись сосуды. В ту секунду Платон Иванович заговорил дрожащим голосом: