Читаем Клевета полностью

Но через минуту Магдален уже подняла голову. Она не может сидеть сложа руки, надо обратиться лицом к угрозе, увидеть ее воочию и тогда, может быть, найдется выход! На нее упала зловещая тень д'Ориака, но это еще не конец. Она снова вытянулась на соломе, прижала к груди спящего ребенка и поплотнее закуталась в одеяло.

Итак, за всем происшедшим стоит кузен. Именно он выдал ее Эдмунду, чтобы тот в отчаянии бросился в погоню за соперником, оставив замок, жену и ребенка на произвол судьбы, навстречу верной смерти. Теперь, когда представительница рода Ланкастеров исчезла, а ее супруг, согласно замыслу, обречен пасть от руки Гая де Жерве, ничто не будет связывать владения де Брессов с Англией, и Карлу Французскому останется только подставить ладонь, чтобы поймать созревший плод. А д'Ориаку стоит протянуть руку и…

Она словно бы вновь увидела эти руки — белые, унизанные перстнями, с маникюром, мягкие, как растопленный воск. Но она-то знала, что вовсе они не мягкие. Магдален вспомнила его глаза, прищуренные, голодные, ползающие по ее телу, как мокрицы, от взгляда которых ее всегда обдавало сыростью темницы, как в ту первую встречу на постоялом дворе в Кале, когда он мысленно раздевал ее, вежливо между тем беседуя. Что же, теперь она точно знала, что ее ждет.

Неудержимая паника опять охватила ее, и только напряжением тела и сознания Магдален сумела взять себя в руки, но страх осел где-то в глубине. Ей предстояло встретиться с бедой лицом к лицу, в одиночку, и во имя Авроры она должна обладать ясным сознанием, быть свободной от страха и не оглушенной им.

По мере того как они продвигались к югу, становилось все жарче. Они держались далеко от больших городов и с наступлением ночи разбивали лагерь где-нибудь в сельской глуши. Небольшие отряды воинства Дюрана время от времени делали вылазки на одинокие фермы и грабили крохотные деревушки. По возвращении у бандитов лица были сытыми, а глаза подернуты поволокой, и у Магдален пробегали по спине мурашки, когда они, пьяно шатаясь, лениво и немного застенчиво в ее присутствии сквернословили. Их начальник не препятствовал таким вылазкам, но когда двое из его людей не удосужились вернуться в лагерь до рассвета, он сам немедленно отправился по их следу, отыскал пьяных в дым бандитов на скотном дворе и без разговоров повесил их тут же как дезертиров, даже не дав им времени очухаться.

Магдален ехала на отдельной лошади, привязав ребенка впереди себя. Два вьючных мула тащили ее пожитки. Перед сдачей в плен ей приказали взять с собой все ее платья и драгоценности — требование, в ее понимании совершенно естественное для людей, которые пришли для того, чтобы грабить; теперь, правда, ей оставалось только строить домыслы, как они собираются поступить с ее имуществом. Ее верным служанкам не разрешили следовать за хозяйкой, и Дюран предложил ей взамен услуги грязных девиц из обоза или любого человека из его армии, на которого она укажет. Магдален поначалу отказывалась от помощи обозных девиц, но вскоре поняла, что самой заботиться о грудном ребенке в условиях военного марша по меньшей мере нелегко. Раньше она даже не представляла, сколько сил и времени уходит на купание ребенка и стирку пеленок; до сих пор все это делали Эрин и Марджери. Пришлось согласиться, чтобы обязанности служанок взяли на себя женщины. Еще больше Магдален страдала от недостатка уединения, что превращало кормление ребенка и отправление других надобностей в сущую пытку.

В течение дня не было минуты, когда бы она не думала о побеге. Планы рождались так же быстро, как и умирали. Магдален глядела с надеждой на каждый город, мимо которого они проезжают: кто знает, может быть, на его людных улицах она встретит человека, который сообщит о ней в Бресс? Но они продолжали двигаться окольными путями, избегая больших дорог, и ее так тщательно охраняли, что шансон попасться кому-либо на глаза, а тем более перекинуться с кем-нибудь словом, не было совершенно.

Зеленые, покрытые буйной растительностью, прорезанные реками равнины Дордони остались позади, и характер местности изменился. Пыльные холмы Руссильона окаймляли зеленые виноградники, и на закате Пиренеи отбрасывали на них свою мощную тень. Когда появилось море, к Магдален пришло ощущение безграничного пространства — море, казалось, было слишком велико и безбрежно, чтобы заканчиваться на горизонте.