Впрочем, последнее время он мало с кем общался, Дейв Гэллоуэй избегал пабы, он не любил рассказывать старым друзьям о своём новом занятии. Расхлябанный пьяный разговор, и вот тебя уже сдали. Подобные ситуации уже не раз рушили его жизнь и жизни тех, кто от него зависел. Если б он был с ними, всё могло бы сложиться иначе. Он думал о семье, из которой уже много лет как ушёл, вспоминал, как Сьюзен сказала ему, чтоб он из неизбежности сделал наконец доброе дело – а именно съебался уже раз и навсегда. Потом и его дочь Шина сказала ему то же самое, он больше не хотела его видеть.

Они были очень похожи – Сьюзен и Шина, обе были сильные, а ему было и радостно и грустно одновременно.

Однако остался Эндрю, он до сих пор с ним встречался.

На этот раз он не собирался садиться в тюрьму за мошенничество, он просто попытался устроиться на работу. Теперь если он чего и потеряет, то только работу, но не свободу. Дейву больше не хотелось сидеть, слишком большая часть его жизни пропеклась за решёткой, слишком много повидал он тесных серых комнат, наполненных запахами и маниями чужих людей. Теперь он устроился на работу. Браконьер заделался егерем.

Вглядываясь в мониторы центра управления громадного жилого здания в одном из спальных районов, Дейв Гэллоуэй решил, что мониторы – это его окна в мир, чёрно-серый, бетонный внешний мир. Больше других он любил шестой монитор: камера давала общий план, и за панельной точкой открывался вид на реку.

Другие показывали мрачные коридоры, и лестницы, и входы в закрытые дворы. Видеонаблюжения редко записывались на плёнку, ведь кому придёт в голову просматривать их, если только на них зафиксировалось убийство?

Жителям это тоже было известно. Дети просто охуевали. Совсем маленькие могли весь день простоять под камерами, корчить рожи, показывать средний палец. Иногда камеры залепляли, обычно это делали подростки в масках. Два монитора вообще не показывали. Никто не потрудился заменить сломанные камеры, к которым они были подключены.

В одной смене с Дейвом работал Альфи Мюррей, алкоголик на излечении и ярый последователь «АА».

– Даниель ещё не появлялась?

– Нет, тебе повезло.

Даниэль была молоденькой женщиной, которая, встав поутру, выходила голая на общий балкон и выставлялась перед одной из камер в её корпусе. Губы её шевелились, она что-то говорила в объектив. В отличие от Альфи Дейву Гэллоуэю было всё равно, увидит он её или нет. Зато больше всего ему хотелось узнать, что она там говорит, когда каждое утро смело выходит перед ними, и нет на ней ничего, кроме улыбки на беззвучных устах.

Они даже подумывали навестить её. Дейви был бы просто счастлив спросить, что за слова она там говорила. Однако это было бы крайне неосторожно. Она, возможно, стала бы всё отрицать, а записи с этой камеры обычно не производилось, исключая те периоды, когда какое-нибудь жестокое преступление провоцировало всплеск возмущения, так что доказать они ничего не смогли бы. Они могли бы сделать, что полагалось, – сообщить в полицию, но тогда она бы перестала, а этого они не хотели. Никто не жаловался и даже, похоже, не знал. Она никому не причиняла зла, а Альфи, надо сказать, вообще помогала неслабо.

В любом случае, у Дейва не было никакого желания связываться с полицией. Он  знал, что вскоре его узнают, поскольку в этом городе он в своё время был хорошо им известен. Кроме того, его смена уже заканчивалась, и скоро он пойдёт поболтать с Эндрю.

ЭДИНБУРГ, ШОТЛАНДИЯ

ВТОРНИК, 23.28

Покидание

Джус Терри Лоусон в который раз проклял своего старого приятеля Алека (Почту) Конноли, вытащил ногу из-под одеяла и потянулся ею за пределы кровати. Ноги обдало холодом, пальцы сжались. Вот осёл. Конечно, здоровенная сорокадюймовая плоскоэкранная плазменная панель в идеальном состоянии, которую он стырил для Терри, была заябись. Молодец, Алек. Но безмозглый алкоголик и придурок забыл прихватить пульт дистанционного управления с хаты в Бартоне, которую в целом сработал весьма профессионально. Попытавшись переключиться с «Би-би-си-1» сразу на Четвёртый канал, Терри почувствовал, как усилися дискомфорт и повысился уровень потливости. Скоро там начнётся какой-то французский фильмец, где то жопами, то сиськами светят с завидной неизбежностью. Про Пятый канал можно просто забыть, как, впрочем, все и сделали.

Смешно, размышлял Терри, думая о снобах, которые приехали в город на Фестиваль. Пропечатай оголённую жопу или сиську в газете, которую читают гопники, и это сочтут угнетением женщины, покажи то же самое во французском кино – и они будут аплодировать и назовут это искусством. Так что по-настоящему вопрос, что считать искусством, должен стоять так: «На это хочется подрочить, и если да, то кому?» – думал Терри, изогнув спину и раздвинув ягодицы, чтобы пердануть в полную силу.