– А вот это, Абдаллах, ты лучше спроси у своего ненаглядного Всевышнего, – злобно сказал Тарик. – А я пока посижу, подумаю, как ловчее разбить превосходящие нас ровно в пять раз силы хорошо вооруженного противника. Потому что сдается мне, появление дедушки исчерпало запас чудес на ближайшее время.

Аль-Мамун тоже поднялся и спокойно заметил:

– Не надо просить Всевышнего о том, что можно сделать мечом.

Тарик дернул плечом и отвернулся.

Халиф добавил:

– Спрашивать всякие глупости тоже не надо. Зеленый Хызр – старше аш-Шарийа, старше веры Али, он из чтимых ангелов, о которых говорил Благословенный. Ангелу все равно, куда он пришел, – он в любой земле ангел. А ты – защитник аш-Шарийа, и, видимо, имеешь силу лишь в пределах государства верующих. Вот почему в здешних землях у тебя ее нет.

Аль-Мамун для пущей убедительности поднял палец. Тарик мрачно отозвался:

– Угу. Видимо, поэтому этот Хызр обозвал меня молокососом.

– Ну, если ты – молокосос, то я для него и вовсе не существую, – философски заметил Абдаллах.

– А вот это мы выясним в ближайшее время, – усмехнулся нерегиль. – Кто здесь молокосос, кто здесь существует… а кто – не будет существовать.

И хищно прищурился, глядя вниз с обрыва. Аль-Мамун проследил взгляд холодных стальных глаз – Тарик смотрел на красную искру шатра карматского предводителя.

Абдаллах вдруг рассмеялся.

– Что такое? – Нерегиль удивленно сморгнул.

– Если бы мне кто-нибудь сказал два дня назад, что я буду стоять с армией на перевале, через который меня тайно провел Зеленый Хызр, в компании сумеречника с говорящим мечом, – я бы назвал такого человека лжецом и сыном лжеца! Для меня все эти события были логически невозможны!

– Ну да, – несколько растерянно сказал Тарик, явно не понимая, куда он клонит.

– Но если столько логически невозможных вещей оказались логически возможны, в таком случае возможно предположить, что нет ничего логически невозможного в том, чтобы с десятью тысячами победить пятьдесят!

– Н-ну… да… – И Тарик с опаской покосился на халифа.

– Хм, – улыбаясь, продолжил аль-Мамун. – Эдак вполне может оказаться, что все эти страшные россказни про аль-Ахсу и людей с птичьими головами – чистая правда, в сахарнице найдется кусочек сахара, который сделает тебя маленьким, а кошки и собаки начнут разговаривать, подобно героям «Калилы и Димны»! Впрочем, это я уже зафантазировался. Что такое? Почему ты так смотришь на меня, о Тарик?..

6

Беседа птиц

Долина аль-Укаба, два дня спустя, ночь

Зябко поеживаясь, Марваз прислушивался к крикам ночной птицы. Палатка стояла у самого огораживающего лагерь частокола, а за частоколом начинался лес. Ветер шумно гулял в ветках каменного дуба, из волнующейся, шуршащей чащи неслись сухие листья – и птичьи крики. Неспокойные, злые крики. От них становилось еще муторнее на душе. Вот ведь странно: днем к рассыпанным крошкам подлетали лишь зеленушки и каменки с нарядными синеголовыми дроздами. А ночью они словно все в ворон превращались – такой мрачный грай стоял в темноте…

Порыв ветра ударил холодом, сердито захлопал полог палатки.

Рафик заботливо помешивал в котелке мусалласу: пшеничные зерна и баранье сало для каши раздали нынче вечером. Все нетерпеливо принюхивались к горячему запаху. Значительно подняв палец, Рафик произнес:

– Клянусь Высочайшим, никто из вас не знает истории, связанной с этой кашей, и не умеет извлекать из приготовления мусалласы всей пользы по заповедям бережливости!..

– Скрась нам ожидание, о верующий, и расскажи нам про это дело, – со вздохом отозвался Хунайн ибн Валид.

Хунайн начальствовал, ибо теперь Марваз – и те пятеро, что остались от его десятка, – стояли вместе с куфанцами. Каиду враз стало спокойнее: джунд, он и есть джунд. Порядок, начальство, понятные приказы – что еще нужно солдату?

А Рафика, решившегося рассказать историю, все одно не остановишь: упертый он, как человек, вступивший двумя ногами в один башмак.

– О! Эту историю мне рассказал Ахмед ибн Халаф! Он говорил: подумай о том, чтобы готовить зимою эту мусалласу, ведь она благотворна и полезна! Она заменяет обед, и после нее бывает вздутие живота, что избавляет от ужина…

Марваз вздохнул, и голодное брюхо заурчало.

– …как и всякие похлебки, она отбивает охоту искать вина или пить воду. Тот, кто хлебает горячую похлебку, потеет, а пот ведь отбеливает кожу и выводит вредные вещества из тела…

Тут Рафик, словно услышав рулады пустых животов своих собеседников, прервал свой рассказ, принюхался и возгласил:

– Во имя Милостивого! Мусалласа готова! Давайте, давайте же сюда свои миски, о верующие!

Сидевшие вокруг костра разом всколыхнулись и с громким деревянным стуком затолкались посудинами у кипящего котелка. Степенно разливая кашу по мискам, Рафик помахивал половником и сладко приговаривал:

– Но и это еще не все! Горячая похлебка избавляет и от ватной одежды, и от топки, от которой все прокапчивается и становится вонючим. Вдобавок топливо быстро сгорает, а те, кто топит, подвергаются опасностям пожара, и приходится тратить на него уйму денег!