Читаем Кладезь бездны полностью

Абид поднял лицо, на котором еще саднило свидетельство размолвки с отцом. В бледной острой морде нерегиля ничего не дрогнуло. Даже глаза не сморгнули. Тем неожиданнее прозвучало совершенно человеческое горе в ответных словах:

– Уходи, о Абид. Садись на ближайший корабль – и отплывай.

– Почему, сейид? – прошептал юноша.

Тарик наклонился к нему с седла – низко-низко. Здоровенные серые глазищи раскрылись во всю немалую ширину, и Абид невольно попятился.

– Я проклят, Абид.

Юноша – в который раз уже – сглотнул и попятился еще.

– Все, кто рядом со мной, – погибают. Когда-то давно у меня были друзья. Они пошли за мной в поход и погибли. Я не хочу видеть твою смерть, о Абид. Уходи.

Звеня железными чешуйками панциря, нерегиль выпрямился в седле. Сиглави затоптался и вытянул задние ноги, сердясь и требуя скачки.

– Лучше смерть, чем позорное возвращение к отцу, – неожиданно твердо выговорил юноша. – Я никуда не уеду.

В лице Тарика ничего не дрогнуло. И не изменилось. Глазищи медленно, не по-человечески смигнули.

– Как знаешь.

Пустой сумеречный голос, словно и не слышались в нем мгновение назад подлинные горечь и сочувствие.

Нерегиль тронул сиглави, и через мгновение Абид снова остался наедине с чихающей и бормочущей проклятия гурией.

Уже отойдя на порядочное расстояние, он решил обернуться.

Тарик подсаживал на коня сумеречницу в распашном платье-халате. Девушка ставила ногу в стремя, и видно было, что на ней просторные штаны, похожие на шальвары. Сумеречница легко взбросила себя в седло и посмотрела на нерегиля.

Абид разглядел ее лицо и тут же отвел глаза. В нем было столько замкнутого на себе, отрешенного счастья, что юноше стало стыдно – словно за поцелуем подсматривал.

Потом Абид не выдержал и обернулся снова. Тарик вел коня под уздцы – куда-то прочь, в песчаные дюны, на которых ветер трепал камыш и сухой кустарник. Девушка покачивалась в седле, тяжелые волосы отдувало с прямой спины в сторону. Нерегиль поднял голову и обернулся. Что-то сказал. А девушка весело, весело засмеялась.

* * *

Аль-Ахса, окрестности замка аль-Бара,

месяц спустя

На горизонте торчали щербатым гребешком Маджарские горы. Издалека хребет казался безобидно низким и состарившимся. Время погрызло горы, вода погрызла горы, горы осели широкими седловинами. Не осталось острых сколов, страшных пиков, зеркальных обрывов. Серо-бурый песчаник отрогов плавно повышается, повышается, верблюду все труднее шагать – а потом раз, и ты на перевале. А перед тобой выбитая тропа, плавно идущая вниз, к крошечному оазису среди редких пальм.

Все это было обманом.

Вблизи Маджары вставали отвесными скалами с крупными валунами у подножия. Да, в паре мест они проседали перевалами, но страшная громада, нависавшая над предгорьями, внушала путникам священный ужас.

А то, что виделось гладкой, уходящей к виднокраю пустошью, на поверку оказалось лавовым плато. Мариды вернулись из разведывательного рейда траурно-серыми от печали:

– Аль-харра, воистину мы видели аль-харра, там нет ничего, кроме больших камней. Долина непроходима ни для человека, ни для коня, – важно кивал Амр ибн аль-Сад, старший над маридами.

Остальные джинны тоже кивали большими полосатыми – как джинны любят носить – чалмами.

Такие же безжизненные пространства разведчики видели несколько недель назад под Дайр-Айюбом: на фарсахи и фарсахи вокруг простирались неживые поля черно-серых каменьев. Словно земля отрыгнула лишнее и отвернулась от непотребного зрелища. Круглое солнце в белесом небе и молчащая мертвая равнина под ним. Аль-харра начинались неожиданно: вот только-только ты ехал по зеленым от тамарисков склонам, и вдруг раз – все кончилось.

Мариды прятали руки с лишними пальцами и шелестели тихими, ночными голосами.

– Воистину на этой земле творится странное. Клянусь Всевышним, – тут Амр ибн аль-Сад значительно поднял палец с длинным когтем, крашенным золотом, – я не видел более удивительных мест.

– Объяснись, о Абу Салих, – вежливо попросил халиф.

Ночи здесь тоже изматывали – смутным, давящим чувством тревоги. Словно уперт в тебя чей-то большой глаз. И смотрит – брезгливо, как на вонючего древесного клопа. Призывы муаззинов к рассветной молитве войско встречало радостным гомоном: азан избавлял от гнетущей тоски и обещал восход солнца.

Но до рассвета еще далеко. Ущербная луна остро мелькала в разрывах туч – странных, беззвучных, без ветра плывущих туч. Ночные облака в аль-Ахсе вели себя причудливо, словно обладали собственной волей.

– Мне приходилось бывать в здешних краях, – строго сказал марид.

Золотой коготь поскреб в аккуратно расчесанной бороде.

– Клянусь именем Могущества – перед Маджарским хребтом не было аль-харра. Здесь цвели оазисы, распахивались поля. Ветры приносят с моря много дождей, говорили, здесь палку в землю воткнешь, и она расцветает.

Кстати, о дождях. Зимних дождях. За месяц с неба не упало ни капли.

– Как же нам приблизиться к горам, о Абу Салих? – почтительно спросил аль-Мамун седого марида.