Кто однажды решился ступить на тропу, откуда не возвращаются, – тот с нее уже не свернет.

Вольно при этом кричать и стенать, рвать на себе волосы и бить в колокола – только назад, увы, пути не бывает…

Не спуская с меня испытующих глаз, Галимулла протянул мне старинный татарский нож с глубокими зазубринами и кусачки.

Помедлив, я принял нож в правую руку, а кусачки – в левую.

Потом поменял их местами, должно быть, решив, что орудовать кусачками мне будет сподручнее правой рукой.

И тут же, как помню, меня осенило, что для начала, мне, скорее всего, понадобится нож, и опять поменял их местами.

– Да поможет тебе Аллах, каныш! – рассеянно пробормотал Галимулла, напряженно глядя наверх, будто увидел там, в небе кого-то.

Так, с ножом и кусачками наперевес, я стоял и ждал, покуда мой друг обнажился по пояс, постелил тулуп на полу и потоптался на месте, как бы приноравливаясь к импровизированному операционному столу.

Не мешал я ему, когда он молился, закрыв глаза и приблизив обе напряженных ладони к лицу.

Не торопил, и пока он вертелся, пытаясь по солнцу определить правильное направление – на Мекку.

Наконец Галимулла вытянулся и замер.

– Тут режь, каныш! – подчеркнуто отрешенным тоном повелел Алмаз, поглаживая пальчиком, как в последний раз, искомое ребро, аккуратно помеченное фиолетовыми чернилами.

Не успел я, однако, прикоснуться к нему, как он с диким воплем: «Шайтан!» подскочил и принялся бить себя по лбу и сокрушаться, какой он ишак! и как он забыл! как мог позабыть!

Я стоял перед ним на коленях и не понимал, в чем моя вина.

– Великий Аллах до того, как забрать у Адама ребро, говорится в Коране, наслал на него сладкий, как рахат-лукум, сон! – прошептал он, пронзительно глядя на меня.

Не успел я ему возразить – что я не Аллах, а он не Адам! – как он с яростным воплем «Аллах акбар!» влил в себя без остатка бутыль самогона…

14

И вот он лежал предо мной, обнаженный по пояс, а я недвижимо склонился над ним, обуреваемый самыми противоречивыми чувствами.

С одной стороны, я безмерно желал добыть для него ту единственную, о которой он так сильно мечтал, а с другой – я не мог взять на себя роль Аллаха.

Впервые меня раздирали сомнения, вроде:

– что, если вся эта история о происхождении женщины из мужского ребра является чьим-то чудесным, но вымыслом?

– и что мне с ним делать, с ребром, уже после того, когда я (по настоятельной просьбе Алмаза: предельно бережно!) отделю его от плоти?

– и куда и к кому мне бежать с ним (Алмаз не сказал, а я не спросил)?

– и вообще, размышляя, я не мог постичь парадокс превращения примитивной кости в женщину…

Я медлил, короче, как будто ждал знака.

Как вдруг я едва устоял от удара под дых холодного северного ветра.

Почти одновременно меня обожгло горячим дыханием юга.

По левую руку от меня пошел дождь, а по правую – снег.

Почва подо мной содрогнулась, солнце померкло, землю окутал мрак, а на черном небосводе – что меня, собственно, потрясло! – возник разъяренный, пылающий лик матери моей.

Перекрывая бурю, она мне кричала, чтобы я оставил в покое пьяного в дым татарчонка, немедленно возвращался в класс и садился за парту у окна, и что не для того она тратит жизнь, чтобы я все испортил.

За доли мгновенья, что я глядел на неё и пытался осмыслить, каким это образом мать моя оказалась на месте солнца, – я практически ослеп.

На лице вместо глаз у меня образовался черный провал, через который ворвались ветры ярости и отчаяния.

И тут я впервые не смог удержаться и погрозил ей ножом:

– Оставь нас, прошу! – вдруг потребовал я, сам поражаясь собственной смелости.

– Ты не знаешь, что просишь! – раскатисто расхохоталась мать моя.

– Но я обещал! – крикнул я.

– Ты, что ли, Бог, чтобы обещать? – скатилось с небес.

– Бог хочет любви, и мой друг тоже хочет любви! – слабо возразил я, почти теряя надежду на понимание.

– Только Богу дано хотеть невозможного! – возразила она тем же тоном, полным презрения.

Тут я молчал.

И не знал, что ответить.

Черный огонь бессилия жег меня изнутри.

Я чувствовал, как во мне закипает кровь, лишая последней способности мыслить и противостоять.

– Все равно, он просил, и я обещал! – закричал я наверх из последних сил. – И пускай я не Бог – я ему помогу! И пускай я не Бог – все равно, я его не оставлю! И пускай я не Бог! – бунтовал я и рвался, – пускай я не Бог!..

Как ни странно, однако, но с каждым моим восклицанием: «пускай я не Бог!» во мне самом с еще большей силой крепла решимость исполнить самое заветное желание моего единственного друга.

Пока мы с ней так препирались, она спустилась с небес и повисла вровень со мной.

Мне сделалось невыносимо жарко.

– Кир! Кир! – находило и жалило меня солнце, куда бы я ни бежал в поисках спасения.

– Но я обещал! – кричал я, отчаянно размахивая руками.

– Опомнись, ты, дурень! – раненым зверем ревело оно, подражая голосу матери моей.

– Но я обещал! – продолжал я хрипеть, как в удушье…

Не знаю, как долго продолжалось это безумие, подобное светопреставлению.